Рождение лотоса. Глава вторая

Кочо Шинобу быстро извлекла из своего набора тонкий шприц, наполненный желтоватой жидкостью. Пахло остро, смесью трав и спирта.

Девушка в объятиях столпа Ветра едва держалась в сознании. Её лицо было белым, как рисовая бумага, губы пересохли и посерели, под глазами — синие тени. Живот её ходил ходуном, слабо дёргаясь под натиском схваток. Судороги становились всё более беспорядочными.

— Это притупит боль, но ненадолго, — едва слышно сказала Кочо, вводя иглу в вену тонким движением. — Если ребёнок ещё жив… нам нужно торопиться.

Санеми непривычно для себя даже не спорил, а четко следовал указаниям Кочо.

— Куда? — спросил он резко.

— До ближайшего дома глицинии. Местные жители уже укрылись там. Остальные девушки из окия — выжившие — с Мицури. Она их сопроводит, — ответила Кочо, проверяя зрачки гейши.

— Понял. — Шинадзугава аккуратно подхватил женщину поудобнее. Её ноги поджались, живот неровно дёрнулся — ещё один спазм. Она застонала и, с трудом разлепив губы, прошептала что-то невнятное: —Не забирай его… не забирай… —

— Замолчи, — сказал он хрипло, но без злобы, — и не трать силы попусту. Никто его не заберёт. Ты уже в безопасности. — буркнул Санеми, прижимая её ближе, чтобы прикрыть от ночного ветра.

***

Двери дома глицинии распахнулись, пропуская их внутрь. Снаружи по-прежнему пахло гарью и свежей кровью, но здесь, под тусклым светом ламп и тяжёлым ароматом цветков, было сравнительно тихо.

Несколько девушек из окия, спрятавшихся в доме, стояли неподвижно, прижимая к груди покрытые пятнами кимоно.Они расступились молча, увидев Санеми — столпа Ветра, его хаори уже было пропитано чужой кровью, вбежал внутрь, держа на руках бледную женщину, чьё тело то и дело сотрясалось. Её глаза были закрыты, губы в бреду что-то шептали, а кровь стекала по её ногам, оставляя за ними бурые отпечатки на полу.

— Нам нужно место! Прямо сейчас! — резко скомандовала Кочо, входя следом.

В соседней комнате послышался грохот, и дверь распахнулась. Один из помощников какуши — молодой, потный, с трясущимися руками — выбежал вперёд, прижав руку к лбу.

— Там свободно! Эта комната! — пробормотал он, указывая рукой.

— Неси горячую воду! Много! И тряпки, только чистые, быстро! — выкрикнула Кочо, уже бегущая следом за Санэми в палату. — Повесьте ткань, чтобы она хватались за нее.И шприцы! У неё жар, дыхание тяжёлое — нужны жаропонижающие! Срочно!

Девушки-акушерки, ещё секунду назад застывшие в страхе, вдруг ожили. Одна уже метнулась к ведру, вторая схватила сложенные полотна, третья рванула к сундуку с медикаментами.

Шинадзугава опустил роженицу на заранее расстеленные циновки. Она тут же выгнулась в спине, издав глухой крик. Пот стекал с её лба, кожа лоснилась от лихорадки.

— Он шевелится… — прохрипела она, чуть приподнимаясь, но Кочо мягко, но уверенно прижала её обратно.

— Не двигайся. Ты уже продержалась дольше, чем любая другая. Теперь только вперёд. Ты справишся. —

Глухой стон прорезал тишину, когда очередная схватка скрутила её тело.

— Шинадзугава, выйди. Сейчас. Здесь тебе делать нечего. — голос её был твёрдым.

Он замер, глаза сжались. Но ушел без возражений.

Женщина вцепилась пальцами в ткань, весящую над ней, ногти содрали кожу с ладоней — но она уже не чувствовала боли, только нарастающее давление, будто изнутри разрывает огонь. Она рождает дитя. Свое дитя.

— Он… он не должен… умереть… — выдохнула она, глаза распахнулись в бреду, зрачки плавали в мутной дымке жара. — Пожалуйста… только не он…

— У неё начинаются потуги. Сейчас — самое трудное. — бросила она помощнице, и та подала ей смоченную ткань. —

***

Шинадзугава вернулся с очередного патруля окрестностей. Их работа с Кочо была закончена, но они ещё оставались здесь — в доме глицинии — на пару дней. Он устроился на энгаве, прислонившись к рукояти собственной катаны, выставленной на солнышко, что медленно садилось за горизонт. Пустой тяван стоял рядом. Тяжёлый воздух казался насыщенным запахом смолы и листьев.

Он уже второй день бродил по безлюдным лесам — истребляя демонов, что разоряли округу. Все, кто попадался, были повержены. Но внутри не утихала тревога. В памяти ещё жива стояла картина: молодая девушка, истекающая кровью, тяжело рожавшая прямо у него на руках. В его опыте встречалось многое — битвы, предательства, смерти — но рождение, настоящее рождение ребёнка, он видел впервые.

— Шинадзугава-сан, — прозвучал тихий голос сзади. Он давно уже ощущал лёгкое, словно порхающее, присутствие рядом.

— Что, — сухо и раздражённо отозвался он, не оборачиваясь. Едва скрывал нетерпение — домой хотелось как никогда. Канроджи покинула их сегодня вечером, завершив своё дело, а на него с Кочо вновь легли обязанности: патрулировать окрестности и следить за оставшимися в лазарете пострадавшими. Впрочем, лазарет почти освободился — кроме одной. Девушка так и не пришла в сознание после большой потери крови. В ту ночь она родила мальчика — карамельные волосы младенца были словно отражением её собственной жизни.

— Не обижайтесь, что мы задержались, — мягко сказала Кочо, появившись рядом и улыбнувшись привычной тихой улыбкой. — Разве вам не жалко юную госпожу?

— Жалко? — Шинадзугава скосил на неё взгляд, в котором читалось усталость и холод. — Как только очнётся, её сразу же надо доставить отцу ребёнка. Что будет дальше — не наша забота.

Веки Кочо чуть прищурились, на лбу её тихо выступила вена — признак растущего раздражения. Она молчала, но напряжение в воздухе ощущалось явно.

— Что будет с ней, решим, когда она проснётся. — Голос Шинобу был тих, но твёрд. — Мы не имеем права решать за неё. Думаю, не просто так она оставалась в окия, будучи беременной. Если бы была нужна отцу ребёнка — он бы давно её выкупил.

Шинадзугава промолчал, продолжая глядеть вперёд, в сгущающиеся сумерки. Его сильные пальцы, лежавшие на колене, сжались чуть крепче. Он не спорил, но и не соглашался. Было в этом что-то — чужое, не его, не из его мира. И всё же... не покидало странное чувство, будто он втянут в чью-то судьбу глубже, чем должен.

— Пока вас не было в поместье, я поговорила с гейшами, — продолжила Кочо, сев рядом на край энгавы. — С теми, кто остался в живых после нападения. Они узнали эту девушку. Оказалось, она жила в доме уже давно. И среди их коллег ходил слух...

Санеми медленно повернул к ней голову, брови поднялись чуть выше — не от любопытства, скорее от раздражённого ожидания.

— И что же за слух?

— Она проводила много времени с одним господином, — спокойно начала Шинобу. — Ходили разговоры, что он был к ней неравнодушен. Да и она... судя по всему, не была против его общества. В итоге забеременела. Но выкуп всё откладывался. А вскоре стало известно — он был уже помолвлен. С другой девицей.

Санеми цокнул языком и резко отвернулся.

— Кочо, не надо этой херни. Мне не интересны чужие романы.

— Это не роман, — всё так же мягко возразила она. — Его родня пришла в окия с претензиями, обвинив хозяйку в позоре. Была целая сцена, но среди своих, и всё замяли. Хозяйка тогда встала на сторону девушки — позволила остаться, несмотря на позор и беременность. Она скрылась в задней части дома, почти не показывалась, потому и не все о ней знали. А те, кто знал — уважали молчание.

Санеми хмыкнул и снова замолчал. Тень от навеса легла на его лицо. Он не знал, что чувствует — ни жалости, ни злости. Просто... тяжесть. Как будто чья-то чужая боль прилипла к нему вместе с запахом крови, что он до сих пор ощущал на своих руках.

Он медленно провёл рукой по волосам, взъерошив и без того растрёпанную шевелюру.

— Пусть сначала проснётся. А потом посмотрим.

— Я рада, что вы так решили. — Кочо на мгновение замолчала, но не ушла. Осталась сидеть рядом, небрежно сложив руки на коленях.

Тонкая пауза повисла между ними, наполненная вечерними звуками: где-то позади в доме шуршали сандалии по деревянному полу, скрипела старая рама окна, за оградой мелодично щебетали воробьи, устраиваясь на ночлег. Каждый думал о своем.

Казалось, колега вот-вот встанет, но вдруг заговорила снова:

— Знаете… она ваша ровесница. — Лицо, как всегда, украшала мягкая улыбка — тонкая, изящная.

Санеми фыркнул, резко отворачиваясь.

— Мне не интересно. —

Кочо посмотрела на него краем глаза, уголки губ всё ещё приподняты. Эта улыбка стала её бронёй, почти второй кожей. После смерти Канаэ, её старшей сестры, Шинобу изменилась. Тихая печаль прочно засела в ней, как заноза под ногтем — болезненная, но почти незаметная. Когда-то она была вспыльчивой, искренней, но теперь стала тихой куклой с выверенными жестами и вежливой, фальшиво-тёплой улыбкой. Через пол года ей должно было исполниться шестнадцать, но в этом взгляде давно не было детства.

— Хорошо, что в этом посёлке нашлась кормилица. Даже не знаю, что бы мы без нее делали. — проговорила она, поднимаясь.

Она отряхнула ладонью край формы и слегка поправила шпильки в причёске — лишний раз, из привычки. На фоне остывающего неба её силуэт казался почти невесомым.

— Я покидаю вас, — произнесла она, чуть обернувшись через плечо. — Пойду отдохну в своей комнате. И вы долго не сидите на сквозняке.

С этими словами она скрылась в тени коридора, оставив его одного. Энгаву постепенно затянуло сумраком. В небе загорелись первые тусклые звёзды, а в саду стрекотали кузнечики. Санеми ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя в темнеющий двор. А потом все же пошел к себе в комнату.

***

Шинадзугава долго не мог уснуть. Сумерки перешли в ночь, ночь — в ранний рассвет. Не дождавшись пробуждения деревни, он поднялся, накинул хаори и, зевая, вышел в сад. Влажная прохлада щекотала кожу под воротом. Утренний воздух пах росой и прелыми листьями.

Он сам не знал, зачем направился к лазарету. Просто ноги сами туда понесли.

Скрипнув, он толкнул бумажную дверь. Внутри было почти темно — только бледное голубое освещение скользило сквозь щели ставней, разбавляя тьму. Комната пахла травами, потом и молоком. Слабый, но пронзительный детский плач разорвал утреннюю тишину.

Санеми остановился у порога. В углу, завернутый в грубое белое одеяльце, лежал младенец — крошечный, ещё беззащитный, с покрасневшими глазками. Он ёрзал, сжимал крошечные кулаки, поднимал сморщенное личико к потолку, хныкал — сначала жалобно, потом всё громче.

— Тс, — неуверенно сказал столп, приблизившись. — Что ты, а?

Он опустился на колени рядом. Движения были осторожными, почти неловкими — как будто он боялся, что малыш распадётся в его руках, как глиняная кукла.

Мальчишка был тёплый, тонкий, с мягкими волосиками цвета выгоревшего карамеля. Лицо у него было немного помятое, но в этом крохотном создании чувствовалась какая-то нестерпимая живость. Руки Санеми, обычно сжимающие рукоять катаны, сейчас держали его аккуратно, будто он держал светлячка, боясь задуть огонёк.

— И чего ты кричишь, а? — пробормотал он. — Всё же нормально вроде.

Но ребёнок кричал.

— Он проголодался, — раздался за спиной спокойный, низкий женский голос.

Санеми обернулся. У двери стояла женщина в простом, вылинявшем кимоно, с повязанной на затылке косынкой. Её лицо было сухим, с упрямыми чертами, но в глазах — ни раздражения, ни жалобы. Только усталость и терпение.

— Сугидо, — бросил он в знак приветствия. Он запомнил её имя вчера — местная вдова, мать троих детей, согласившаяся стать кормилицей для спасённого младенца.

— Отдайте, — мягко сказала она и протянула руки.

Санеми ещё мгновение смотрел на ребёнка. Тот уже стал икать, лицо всё ещё было мокрым от слёз. Потом молча передал его женщине.

Сугидо осторожно прижала мальчика к груди, прикрывая его одеяльцем, и покачала из стороны в сторону. Плач начал стихать, и через минуту остались только редкие всхлипы.

— Вот так, мой хороший… — прошептала она, чуть склонившись.

Санеми собирался уже уходить, но вдруг услышал, как она пробормотала — вроде бы и не ему, а самой себе.

— Ему не хватает материнского тепла… Скорее бы эта девушка оправилась.

Он задержался в дверях. Не обернулся. Стоя в дверях, одной рукой придерживая раму, будто не решаясь выйти окончательно. Его взгляд был устремлён в сад, где утренний свет уже начал растекаться по влажной траве.

Он стиснул зубы. Ладонь напряглась. Не его это дело. Он не может — и не хочет — в это влезать. Спасённая есть спасённая, не больше.

Но едва он шагнул на крыльцо, как с тропинки, ведущей от главной дороги, к нему метнулся кто-то быстрый. Молодой какуши — в тёмном хаори с гербом убийцы демонов на груди — резко остановился, заметив его, и низко поклонился.

— Господин Шинадзугава, — голос был молодой, но чёткий, — прошу прощения за поспешность… Госпожа Кочо просила найти кормилицу. Девушка пришла в себя. Её состояние нестабильно, ребёнок должен быть поблизости. Это — прямой приказ.

Санеми хмуро выдохнул, оборачиваясь на приоткрытую дверь.

Сугидо, похоже, всё слышала — она уже стояла, прижимая младенца к груди, перекинула на плечо тёмную накидку.

— Я готова, — коротко кивнула она.— Тогда живо, — отозвался столп, уже спускаясь по ступеням.

Шинадзугава шёл за кормилицей молча. Короткий путь до лазарета будто растянулся. Внутри раздавался негромкий плач ребёнка, и где-то между этим звуком и шагами Сугидо он вспомнил её слова.

"Ему не хватает материнского тепла."

Эти слова врезались. Он даже не заметил, как пальцы сжались в кулак.

Материнское тепло…

В памяти — щербатая пиала, пар от супа, запах дома и риса. Мать, уставшая, бледная, но всё равно гладила его по голове. Гладкая, тёплая ладонь. Руки, в которых они, все шестеро, казались защищёнными — пусть и ненадолго.

Он помнил, как младшие прижимались к ней, особенно самый маленький, Кото, который по ночам всхлипывал, пока мать не брала его на руки. Потом — больше никого не было. Ни её, ни её рук. Только голод, страх и крики.

Он моргнул. Сердце будто сжалось от резкого толчка. Это прошло — и не должно было возвращаться. Никогда.

В своих размышлениях он и не заметил как они дошли до палаты роженицы. Ребенок на удивление не кричал, похоже чувствовал, что его наконец-то покажут матери. Если она в добром здравии конечно.

***

На потрёпанном матрасе, в полусидячем положении, покоилась молодая женщина. Её посадили так намеренно — под спиной лежало сразу несколько подушек, аккуратно подоткнутых, чтобы она не перенапрягалась и не падала на бок. Тонкое, измождённое тело казалось почти невесомым — как будто ещё немного, и оно провалится сквозь ткань.

Щёки впали, взгляд плыл. Скулы резче обозначились на лице, и кожа побледнела, словно вымылась болью. Волосы, что прежде были уложены по всем правилам окия, теперь были срезаны коротко, до плеч, неровными прядями. Но несмотря на беспорядок, пряди по-прежнему вились, как и раньше, обрамляя лицо — только теперь оно казалось чужим. Опустошённым. Растерянным.

Она дышала неровно, тяжело, порой всхлипывая — не от слёз, а от какой-то сломленной бессильной тревоги, что въелась в кости. По одной щеке тянулась розовая ошпарина — шрам, оставленный, вероятно, совсем недавно. А в уголке губ блестела вязкая, мутноватая жидкость — остатки лекарства, которое она так и не смогла проглотить полностью.

— Госпожа, позвольте... я вытру остатки... — пробормотала одна из молодых акушерок и, неуверенно шагнув ближе, протянула чистый платок.

Она ещё не дотронулась, но девушка резко вскинула руку и отбила её с неожиданной силой. Платок упал на одеяло.

— Почему так долго?! — вдруг прохрипела она, голос сорвался и задрожал. — Что с ним?.. Вы... вы врёте мне?! — взгляд стал острым, взволнованным, метался по лицам в комнате, не находя правды.

— Что вы, леди, не волнуйтесь, — поспешно заговорила другая женщина, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Они уже прибыли. Мы только ждали, когда вы примете лекарство… всё хорошо.

Хашира остановился прямо на пороге, будто бы ещё решал, стоит ли заходить. На фоне стерильной чистоты и свежести больничной комнаты его фигура смотрелась чужой. Подол хаори был в пыли. Форма расстёгнута на груди, обнажая загрубевшую кожу, пересечённую множеством старых, неравномерных шрамов. Свет от фонаря у стены упал на лицо — на пересекающий скулу рваный след, на хмуро сжатый рот, на глаза, в которых было слишком много усталости. Его плечи были напряжены, а правая рука всё ещё лежала на эфесе катаны.

Он просто стоял, не двигаясь, пока его взгляд не упал на девушку. Та застыла в неожиданности.

— Где… — её голос сорвался. — Где он? Ребёнок…

Шинадзугава сдвинул брови, но не ответил сразу.

— Кормилица рядом, — коротко бросил он. — Мальчишка жив, он с ней.

Позади него, в проёме, показалась Сугидо — женщина с крепкими руками и усталым, но тёплым взглядом. На руках у неё тихонько покачивался свёрток. Как только она вошла, ребёнок снова захныкал, хрипло, требовательно.

— Вот ведь… — женщина чуть покачала головой. — Только к груди приложила, а он уже головой вертит.

В этот момент девушка вздрогнула, будто звук детского плача пронзил её насквозь. Она приподнялась на дрожащих локтях, безуспешно пытаясь сесть ровнее. Глаза расширились, в голосе — надлом и отчаянное желание:

— Дайте… Дайте мне моего малыша…

Комната замерла. Даже младшие служанки, что хлопотали у шкафа с пелёнками, остановились и обернулись.

Сугидо оглянулась на стоящего в дверях Шинадзугаву — не спрашивая, просто сверяя взгляд. Он слегка кивнул.

Кормилица подошла ближе, осторожно, не спеша. Свет фонаря озарил пухлые щёчки младенца, покрасневшие от плача, и его крошечный сжатый кулачок. Ребёнок крутил головой, издавая сдавленные, нетерпеливые всхлипы.

Девушка вытянула к нему руки — неловко, с усилием. Сначала правая, потом левая, дрожащие, без силы.

— Пожалуйста…

Кормилица аккуратно опустила ребёнка ей на грудь, помогая уложить его на руки и подоткнуть ткань, чтобы не оголился. Ребёнок несколько раз пискнул — и вдруг затих, уткнувшись носом в тонкую ткань юкатабира. Её тело пробрала дрожь — словно тепло его щёки обожгло.

Судзуран не сразу поняла, что плачет. Слёзы текли молча, и она не смахивала их — только вглядывалась в крошечное лицо, вслушивалась в едва слышное сопение, нюхала макушку. Как будто всё ещё боялась поверить, что он настоящий, живой, её.

Сугидо отошла чуть в сторону. Тишину нарушал только лёгкий скрип татами и спокойное дыхание ребёнка.

Шинадзугава всё ещё стоял у порога, словно вкопанный. Он смотрел, как дрожащими руками она прижимает малыша к себе. Видел, как по её щекам катятся слёзы, беззвучные, тёплые, — и не знал, куда девать собственный взгляд.

Она была жива. Ребёнок — тоже. Всё закончилось. Всё хорошо.

…и всё равно внутри будто что-то скреблось, упиралось под рёбра.

Он резко выдохнул, откинул голову назад и прошипел сквозь зубы:

— Чёрт.

Резко развернулся на пятках и, не дожидаясь никаких слов, вышел в коридор, прихлопнув створку дверей ладонью. Стук гулко отозвался в тишине.

На полу, чуть поодаль, в тени стены сидел один из какуши. Подскочил сразу, едва увидел его.

— Господин! Всё в порядке? Госпожа—

— Где эта троица молодняка? — перебил Шинадзугава грубо, не сбавляя шаг.

— В… во внутреннем дворе. Пришли проверить состояние охраны.

— Тогда иди скажи им, что через пять минут их ждёт тренировка от столпа ветра.

Он помолчал. Затем хлопнул себя по щеке с неожиданной злостью. Ладонь хлестнула по шраму.

— Или они, блядь, тоже рожать будут, чтобы мозги встали на место — пробормотал себе под нос, с явной издёвкой.

Какуши сглотнул, неловко кивнул.

— Да, господин. Уже бегу.

— Беги, — рявкнул Шинадзугава. — И скажи, что если хоть один вскинет меч, как девка — они у меня будут катать бочку с водой, пока не сдохнут.

Юноша бросился по коридору почти бегом, хлопая сандалиями по деревянному полу.

Санеми остался один.

Он провёл рукой по лицу, выдохнул — резко, тяжело. И только после этого позволил себе остановиться. На секунду. В коридоре, у глухой стены.

Сквозняк тронул подол хаори.

— Тьфу ты. — сплюнул он. — Хватит тебе этой сентиментальщины. Подумал он.

Он сжал кулак и с силой сдавил эфес катаны. Костяшки побелели.

Демоны закончились. Задание не скоро. Но внутри — всё ещё гудело.

И ему нужна была драка. Хоть с кем-то.

***

Судзуран медленно провела подушечкой пальца по щеке младенца. Тёплая, бархатистая кожа — такая нежная, как лепесток сакуры на ветру. Он что-то бессвязно причмокивал губами, то морщился, то улыбался сквозь сон.

Она смотрела на него, затаив дыхание. Её ладони дрожали.Как она вообще смогла выносить его? Пережить всё это? И — родить.

Но сердце сжималось.Она помнила, как тело обмякло сразу после схваток, как резкая, выматывающая боль уступила место пустоте. Как всё вокруг стало приглушённым, как будто вату набили в уши.По словам служанок, которые с тех пор не покидали её комнаты, она провела почти два дня в беспамятстве.

Первый день. Ночь. Кошмар.

Она стояла в пустом, почерневшем доме, изувеченном пожаром. Вокруг — гарь, треск угля.Тело не слушалось, ноги вязли в золе.Родители и младший брат сидели за столом, будто ждали её. Их головы были склонены, с губ капала алая кровь, одежда обгорела и прилипла к коже. В тех самых местах, где их тела когда-то касались язычки пламени.А потом — он появился. Прямо за их спинами. Тот самый демон.

Он медленно ел. Сначала матушку. Потом — отца.Судзуран закричала, но не услышала даже собственного голоса.А когда он подошёл к ней и положил руку на шею, сжав, — она впервые за долгое время вспомнила тот животный ужас.

Она не помнила, как кошмар сменился сном.

Поляна раскинулась посреди леса, как осколок сна. Воздух там был другим — густым, почти вязким, с лёгким серебристым туманом, будто кто-то разлил молоко в лучах солнца. Сквозь ветви, что медленно дрожали под дыханием ветра, сочился мягкий свет, и всё вокруг казалось нереальным, зыбким — как будто стоило сделать шаг, и оно исчезнет.

Судзуран стояла в самом краю, босыми ногами чувствуя под собой тёплую землю. Сердце гулко билось, словно от предчувствия — или памяти.

Вдруг — звонкий смех. Детский, живой. Из-за кустов выскочил мальчика, в котором она узнала собственного младшего братишку. Волосы — как лесной каштан, в беспорядочных вихрах. Глаза — яркие, зелёные, будто листья на солнце. Он сиял. Настоящий, живой. Как и тогда.

— Пойдём! — крикнул он, хватая её за рукав.

Она шагнула за ним, будто очнувшись. По тропинке — к поляне, в глубь леса, к старой иве. Там, у её корней, стояли родители. Отец, высокий, с мягкой улыбкой, и мать — с ясными, знакомыми глазами. В их руках — белый свёрток. Ткань чуть шевелилась, словно внутри кто-то дышал.

Они молчали. Только смотрели. Их лица были безмятежны, чисты.

Судзуран сделала шаг. Потом ещё. Сердце трепетало. Она тянула руки — хотелось дотронуться, почувствовать тепло, убедиться, что всё это правда…

Но брат засмеялся, ловко поднырнул под её руку, выхватил свёрток — и побежал прочь.

— Эй!.. — выдохнула она и бросилась за ним.Они кружили под деревьями, как когда-то в детстве. Земля была мягкой, ветер шептал в ветвях, а она всё не могла догнать — смеялась сквозь слёзы, дышала прерывисто, пока, наконец, не рухнула на колени. Поймала его, прижала к себе, зарылась лицом в его плечо.

Но он больше не смеялся. Его глаза были серьёзными, взрослыми. Слишком взрослыми для мальчишки.

— Мне нужно идти, — будто бы говорил он взглядом.

Судзуран обернулась.

Родителей больше не было.

Ива стояла одна, молчаливая. Лес стал пустым. Воздух — зыбким, рассыпающимся в пыль.

— Нет… — прошептала она. — Не уходите…

Брат молчал. Она прижала его крепче — но в объятиях больше никого не было. Только пустота.

Ветер взвился, будто кто-то сорвал занавес сна. И в этой тишине послышались голоса.

— Мы тебя любим. Наша девочка, — сказал отец.— Живи долго и счастливо, — прошептала мать. — Мы рядом, даже если ты не видишь нас.Слёзы покатились по щекам.

— Сестрица… — прозвучал голос брата.Он стал серьёзным.— Ты уже большая, а всё плачешь. Если не перестанешь — не сможешь проснуться.Ты должна проснуться.Живи, ради себя.Я буду с тобой, всегда. Обещаю.

И всё стихло.

Ни голосов. Ни смеха. Ни деревьев. Только ветер.И она — одна, в тишине. Но в груди уже не было боли.Пустота осталась, но спокойная, прозрачная. Как гладь воды.

Судзуран опустила руки на колени. Вдохнула. И — в глубине этой тишины — раздалось… хныканье.

Она подняла взгляд.

Прямо перед ней — свёрток. Белая ткань, тихо шевелящаяся. Из-под неё выглянули глаза.Глубокие. Мягкие. Цвета тёмного мёда.

Она застыла. Сердце забилось, будто в первый раз.

Нет…Она не одна.

***

— Госпожа! — нервно тронула её за плечо молодая акушерка.— Вы что уснули?.. Мы вас звали… звали, а вы не откликались. Похоже, малыш проголодался, потому и хнычет. В последний раз его кормили почти два часа назад.

Акушерка неловко взглянула на руку, что лежала безжизненно на колене девушки, и сразу же начала осторожно её приводить в чувство. Голос её дрожал, она сама забылась в тревоге, сердце билось чаще.

Гейша медленно открыла глаза, моргнула, как будто выходя из далёкого сна. Её взгляд упал на младенца в руках акушерки — он хмурился, маленькие щёки были влажны от слёзных дорожек.

Она робко взяла ребёнка к себе, слегка держа. Малыш снова заплакал.

— Ах, — прошептала Судзуран, будто клялась самой себе, — потерпи, дитя моё, я сейчас… я сейчас постараюсь тебя успокоить.

Она села, подобрав под себя ноги, и бережно прижала младенца к груди. Её движения были скованны, будто руки вдруг стали чужими. Она не знала, как правильно… что делать, как его держать — а малыш, как нарочно, начал капризничать.

— Ах, прости… — шепнула она, отводя рукав и прижимая его головку ближе. — Я… я не умею ещё. Потерпи немного, мой хороший.

Ребёнок упрямо дёрнул ножкой, потом второй. Маленькие ручки сжались в кулачки, и вдруг — он резко повернул головку и ткнулся ей в щеку, точно промахнулся. Судзуран вскрикнула тихо — от неожиданности — и тут же рассмеялась с какой-то робкой, лёгкой растерянностью.

— Господи… — прошептала она, — ну что ты… не ешь меня, я не так вкусна, как, наверное, хотелось бы.

Она попыталась поправить его головку, но он опять начал вертеться, с недовольным ворчанием соскальзывая с руки. Локон карамельных волос прилип к его влажному лобику. Судзуран сбивчиво выдохнула, откинула прядь со лба младенца, и вдруг с особым волнением прошептала:

— Погоди, погоди… Вот так… тише…

Наконец, он нашёл то, что искал. Прильнул. Успокоился.

Девушка замерла, глядя на него — крошечное тельце, прижавшееся к её груди, дыхание неглубокое и быстрое, как у птенца. Его веки дрожали, щёчки розовели, а пальчики продолжали сжиматься и разжиматься в её кимоно, будто хватаясь за что-то тёплое и живое, как за якорь в этом новом, огромном мире.

И тут — вдруг — он чихнул.

Резко.

Матушка вздрогнула, а потом, не удержавшись, тихо засмеялась сквозь слёзы. Смех был лёгким, каким-то детским — в нём чувствовалась усталость, облегчение и что-то такое, чему не было названия.

Судзуран тихо укачивала малыша, всё ещё с легкой улыбкой, которую не могла унять. Что-то нежное разлилось по её груди — как чай, что настаивался медленно, напитываясь ароматом. Он прижался к ней крепче, с таким упорством, будто знал — именно она его защита, она — его мир.

За раздвижной дверью послышались осторожные шаги, и через миг в покои заглянула хашира.

— Простите, — мягко сказала она, ступая внутрь, словно боясь нарушить тишину, — я только хотела убедиться, всё ли у вас в порядке. Услышала смех — и не смогла удержаться.

Её тон был тёплым, сестринским.Судзуран чуть склонила голову в знак приветствия, не отпуская младенца.

— Он… он чихнул, — пояснила она с едва заметной растерянностью, — и это было… очень забавно.

Шинобу склонилась ближе, заглянув в лицо ребёнка.

— Такой серьёзный. Настоящий молодой господин, — заметила она с лёгкой усмешкой. — Только вот… без имени. Это же негоже. Как вы хотели бы его назвать?

Гейша чуть заметно вздрогнула, словно вопрос застал её врасплох. Она опустила глаза — взгляд потонул в светлых волосах ребёнка. Её пальцы скользнули по ним осторожно, с трепетом.

— Имя… — эхом повторила она, — разве не глава семьи должен бы…

Она не договорила. Слова повисли в воздухе, так и не добравшись до смысла. Пальцы медленно сжались в складке кимоно.

— Но разве… не я теперь — вся его семья?

Малыш вдруг хмыкнул, как будто подтверждая, и Судзуран едва заметно улыбнулась, всё ещё не глядя на Шинобу.

— Ичиро… — выдохнула она почти шёпотом. — Первый сын. Первый свет… моей жизни.

Она склонилась и мягко коснулась губами его лба. Потом щёк. Носа. И, наконец, головки, такой крохотной, тёплой, усыпанной непослушными карамельными прядями.

Шинобу не нарушала тишину. Только тихо кивнула — в котором было благословение, и уважение, и понимание.