Увядший нарцисс. Глава первая

Под глазами залегли тяжёлые, тёмные тени - как сажевые мазки на фарфоровой коже. Бессонные ночи, боли в животе, вызванные постоянным напряжением, - всё это выжигало её изнутри. Стресс, страх, одиночество. Всё смешалось - и в теле, и в голове, и в окружающем мире, ставшем каким-то зыбким, нереальным. Она сидела на мягком дзабутоне, не замечая, как холодный воздух проникает сквозь щели в деревянном полу. Юная гейша теребила тонкие кончики своих волос - тёплого карамельного оттенка, словно вытянутые нити иностранной сладости, увиденной когда-то в лавке на набережной. Пряди, распущенные и неуложенные, небрежно рассыпались по её спине.

Рука нерешительно скользнула к округлому животу, заметно выпиравшему под складками лёгкого кимоно. Она едва коснулась ткани, и из её груди вырвался глухой всхлип - один из тех, что не сдержишь, не упрячешь внутрь. Плакать было уже нечем: глаза высохли, а мысли гудели, будто скрип старого корабля в ночной тишине.

Она подняла взгляд. Через приоткрытое сёдзи на татами лился лунный свет. Он обнимал её лицо, подчёркивая хрупкий профиль, мягкий изгиб скул, серые, почти прозрачные глаза. Казалось, сама луна смотрела на неё и спрашивала то же, что и она сама себя: в чём смысл её жизни?

Почему она не осталась в отчем доме, с родными, под крылом матери и отца, в привычном, тёплом мире?

Но того дома давно нет. Лица родных - изуродованные, искажённые болью и смертью - по-прежнему всплывали в памяти, без предупреждения, как привидения. Сны были жестоки: они приходили к ней в них, протягивали руки, звали обратно. Лапы демона тянущиеся к ее горлянке отдавались судорогами по всему телу. А когда она просыпалась, сердце колотилось так сильно, будто хотело вырваться.

С двенадцати лет она жила здесь, в окия Мидзухана - доме, имя которого переводилось как «Водяной цветок». Так его назвали в честь Фуюхи - Принцессы окия, гейши, чья красота и искусство покоряли самых именитых мужчин. В её честь этот дом стал известен как храм эфемерной, дорогой, недолговечной красоты. Всё здесь напоминало цветках в воде - нежные, колышущиися на волнах, но с обрывающимся стеблем.

Девушки здесь жили не жизнью - а моментом. Их общество стоило баснословных денег, но длилось так недолго, что порой казалось, будто о их просто мечтали. Только по-настоящему влиятельные мужчины могли позволить себе гейшу из Мидзуханы.

Окаа-сан Миёри была строгой, даже суровой женщиной. Она держала этот дом железной рукой, но за её холодной внешностью пряталась забота - бессловесная, сдержанная, но неизменная. Она не повышала голос зря, но когда говорила - все замолкали. Для многих девочек она действительно стала матерью, пусть и не той, о которой мечтают. Стена порядка, опора в хаосе. Иногда в её взгляде можно было увидеть едва уловимую теплоту, которую она не позволяла себе выражать вслух.

Девушка сжала кулаки. Перед мысленным взором всплыло лицо того, кому она доверяла больше, чем себе самой. Арихито. Его имя горело в груди, как уголь. Он был для неё весной - мягкой, обнадёживающей, полон тёплых слов. Он обещал что выкупит. Обещал: освободит. Обещал: они будут вместе. И как же она хранила эту надежду - как пламя в ладонях, дрожащее от малейшего дуновения ветра.

Но пришло утро. И вместе с ним - холодная правда.

Она отправила весточку в его дом. Писала, что скоро ребёнок появится на свет, что она ждёт его, как обещала. Вместо ответа - в Мидзухану приехали его родители. Скандал разгорелся за закрытыми дверями - тихо, но с ударной силой. Миёри-сан встретилась с семейством Кадзутори. Как оказалось, Арихито был уже помолвлен. Его невеста - дочь крупного купца. Скандал с гейшей мог опозорить всю семью, и глава рода решил действовать.

Он заплатил. Много. Достаточно, чтобы заткнуть рты, закрыть книги, стереть её имя.

Миёри не смогла отказать - это было бы опасно и глупо. Но она позволила девушке остаться. В стенах дома, где та выросла. Здесь она могла родить. Воспитать ребёнка. Или... отдать его в монастырь. Как решит сама.

Вот только сердце не решалось. Она сидела на татами, под лунным светом, и чувствовала, как зыбкий, умирающий огонёк внутри наконец дрогнул.

Кому она будет нужна теперь, с ребёнком под сердцем? Этот вопрос сверлил изнутри, будто тонкая игла, снова и снова находя живое. Она больше не могла обманывать себя. Ни один уважающий себя господин не станет связываться с гейшей, у которой есть дитя. Ни для любви, ни тем более для брака. Она останется здесь, пока Окаа-сан позволяет ей это. Но и это - не вечно.

Доброта Миёри-сан хоть и казалась несгибаемой, но и она имела предел. Что будет потом? Когда в доме появятся новые ученицы, когда старые фаворитки вновь начнут приносить прибыль, а её - одну, с младенцем на руках - перестанут замечать? Дом гейш не создан для матерей. Здесь любят тех, кто свободен от обязательств. От груза. От следов прошлых мужчин.

И что тогда? Пойдет ли она работать на кухню? Вряд ли. Она слишком хорошо знала это ремесло, слишком долго была лицом этого мира, чтобы теперь прятаться за занавесками служебных помещений. Ни одна обычная работа не возьмёт её. Кто она без лица гейши?

У неё были изысканные манеры, прямая, грациозная осанка. Она умела молчать с достоинством и говорить со смыслом. Могла поддержать разговор о поэзии, каллиграфии, политике. Её голос был тих и ясен, как звук колокольчиков на ветру. Она знала, когда взглянуть, а когда отвести глаза. Всё это она впитала с детства, жила этим, дышала. И всё это обесценилось в одночасье - из-за ребёнка.

Скоро роды. И с их приходом окончательно рухнет и без того хрупкая карьера. Даже если бы она молила небеса - ни один покровитель не согласился бы взять её под свою защиту. Не теперь. Для мира мужчин она стала обузой, ошибкой. Разбитым фарфором.

А если и останется без крыши - что тогда? Пойдёт ли она по улицам, в обшарпанном кимоно, среди трущоб, где грязь и отчаяние цепляются за пятки? Или её путь - стать юдзё, куртизанкой в дешёвой чайной, где мужчины не ждут разговоров о стихах, где не платят за скромность и не дарят кимоно?

Мысли давили, душили, перекрывали дыхание. Она попыталась прижать ладонь к животу, будто ища в этом жесте хоть какую-то точку опоры. Но от этого становилось только страшнее. Ведь теперь она не одна. Не может просто исчезнуть, раствориться, как хотелось бы.

Ребёнок - он был частью её. Он был живым напоминанием о тех днях, когда она ещё верила. Когда сердце не знало горечи. Но теперь... теперь он был её крестом.

Нужно быть сильной. Сейчас - особенно. Она не имеет права винить дитя за грехи взрослых сердец. Ведь это дитя - крошечная частичка её души... и его. Слишком многое разрушилось, чтобы ещё и любовь к малышу отравить горечью.

Судзуран провела ладонью по округлившемуся животу, словно извиняясь перед тем, кто ещё не знает боли этого мира. Тревога не отпускала её последние дни, то усиливаясь, то отступая, как волна. Может, воображение шалит, подумалось ей. После того как правда прорезала её, будто холодный меч, она стала чужее самой себе.

И тут - скрип.В коридоре, будто из ниоткуда. Стук. Что-то упало. Судзуран вздрогнула. Наверное, андон - бумажный светильник, вечно соскальзывающий с полки у лестницы. Он уже не раз падал, громко заявляя о себе, словно ребёнок, требующий внимания.

Тихо, с осторожностью поднялась с дзабутона. Ноги слегка заныло - не стоило сидеть так долго. Рука по-прежнему лежала на животе, как защита и как напоминание. Каждое её движение теперь было наполнено заботой о том, кто ещё не увидел лунного света.

Скользнув рукой по сёдзе, она приоткрыла створку и выглянула в коридор. Там царила тьма - вязкая, ночная. Тишина стояла такая, будто и дом, и весь город не дышал. Только с улицы слышался слабый скрип тёсаных бамбуковых стеблей, что покачивались на ветру у входа.

Фонарь действительно лежал на полу, его бумажный купол чуть смялся, а тонкие деревянные опоры сдвинулись. Он выглядел так, словно уснул, не выдержав тяжести ночи. Судзуран сделала шаг вперёд, медленно, словно боясь потревожить хрупкий покой. Её тень мягко скользила по полу за ней.

- Последний раз так тихо было в окия тогда, когда в городе проходил зимний фестиваль. Все сёстры тогда вышли смотреть фейерверки, оставив дом в объятиях тишины. Тогда тишина была радостной - сегодня она холодная, как пепел. - подумала девушка.

Она прошлась по деревянному полу, наклонилась, подняла андон, стараясь не шуметь. Пальцы дрожали. Было ли это просто случайностью... или кто-то действительно ходил по дому?

Судзуран выпрямилась, задержала дыхание, стараясь уловить хоть один знакомый звук, способный развеять липкую тишину.

Ничего.

И всё же... эта тишина звенела. Не просто тишина ночного дома, а неестественная, тугая, будто на пределе - с металлическим оттенком, как у струны, натянутой до боли. Где-то вдалеке едва слышно щёлкнуло - и она вздрогнула.

Позади - шорох. Лёгкий, почти нежный, как будто кисточка прошлась по рисовой бумаге.

Она резко обернулась.Пусто.

Но было ощущение, что за поворотом кто-то только что стоял. Что-то чёрное, невыразимое...

Судзуран вернулась в комнату. Захлопнула сёдзи, но не могла выбросить из головы странную тревогу. И тогда - в отражении лакированной шкатулки - мелькнуло лицо.

Бледное.Улыбающееся.Идеально неподвижное. Как у маски.

Она резко обернулась - снова пусто. Но холод уже поселился под кожей.

Последние дни в доме гейш происходили странности.Ночи стали колючими, даже в летнюю жару.Сёстры жаловались на дурные сны. У одной из девушек внезапно пропали украшения - она винила служанку. У другой неожиданно отменили встречу с важным покровителем. Атмосфера в доме натянулась, как шёлк на барабане.

А госпожа Миёри...Она молчала. Но Судзуран заметила, как у неё дрожали пальцы, когда та перебирала чётки. В её глазах затаился страх - не тот, что рождается от реальных бед, а тот, что впивается в душу, когда сама земля под ногами становится чужой.

- Наверное, просто усталость, - прошептала Судзуран, устраиваясь на футоны. Попыталась найти удобную позу для живота, который стал тяжелее с каждым днём... с каждой ночью. Она почти сразу провалилась в беспокойный сон.

Но вскоре проснулась.От ощущения - кто-то был рядом.

Светильник погас. Воздух - тяжёлый, стоячий. Ни ветерка, ни скрипа, ни дыхания. Но в этой неподвижности что-то дышало, тихо, изнутри самих стен.

Судзуран медленно поднялась. Ноги дрожали. Она попыталась дотянуться до окна, но -голос.

Не шёпот. Не звук.Прикосновение.Будто шелковая лента скользнула по её уху, пробирая до самых костей:

- Тебе не хватает его, Судзуран... но хочешь ли ты знать, чьи руки он сейчас целует?

Она вскрикнула. Подскочила. Пошатнулась.Голос... был её собственным. Он говорил её мыслями.

Она метнулась к зеркалу.

Но отражение......не двигалось.

В нём Судзуран стояла и улыбалась. Наклоняла голову, медленно, издевательски.

- Любовь - сладкий яд. Хочешь, я покажу, как он был с ней?

- Кто ты... кто ты такая?! Что ты со мной делаешь?! - прошипела она, хватаясь за грудь, где бешено билось сердце.

Зеркало мигнуло. И показало его.

Арихито.

Он держал за руку женщину. Белая кожа, утончённые пальцы. На них - перстень, тот самый, фамильный. А глаза...Глаза, как у зимнего неба. Голубые, без жалости. Без тепла.Он преклонялся перед ней. Так же, как когда-то перед Судзуран. Только теперь - с благословением рода.

Зеркало треснуло.Тонкая змейка трещины прошла через её собственное отражение.

И тут - в коридоре шевельнулось.

Тень. Длинная. Беззвучная. Она скользнула между сёдзи, не зашуршав ни бумагой, ни деревом.

Первое, что она почувствовала - шёлк. Старый, сырой запах, как от древних свитков. Цветы, давно увядшие.

Фигура вытекала из темноты - нет, рождаясь из неё. Ленты чёрного шелка развевались, как в воде. Маска. Женская, изящная, словно гейша - но улыбка была сломана, изогнута, как лезвие.

Глаза - синие огни. Холодные. Нечеловеческие.

- Знаешь ли ты цену покоя, Судзуран...?

Он не двигался. И всё же давил.Страх, будто чернильная жижа, заползал в сердце, обволакивая душу.

И тут - двинулись тени.

Не он.Мир вокруг.

Тень от цветочной вазы на комоде изогнулась, словно ожила.Тень от шкафа ползла, как ядовитая змея.Даже узор на татами, казалось, менялся - переплетаясь, образуя мрачные символы.

Судзуран отступала, не помня своих шагов. Сердце колотилось, как в ловушке. Живот ныл - и внутри, кажется, ребёнок шевельнулся, чувствуя ужас матери.

- Он забыл тебя. - прошептал демон. - Но я - нет. Я чувствую, как ты слабеешь. И пока ты боишься... я - живу.

Её охватила паника. Руки дрожали. Она не могла дышать.

Тень шевельнулась, искажая пространство, как будто само время в этой комнате текло иначе - рваными, чужими отрезками. Воздух пах прокисшим дыханием, железом, гниющим рисом и пеплом.

Йоцуя-но Мотива приблизился. Лицо гейши, замёрзшее в фарфоровой улыбке, теперь парило в нескольких цунтах от её собственного.

- Ты знаешь, какова ты на вкус? - прошептал он, скользнув холодным пальцем по её щеке. - Нет, конечно. Ты - та, кто подаёт. Та, кого пробуют. Но я скажу тебе. Ты - горькая, Судзуран. Ты пахнешь страхом и мёртвым молоком. И знаешь, что самое вкусное?

Палец двинулся вниз - по шее, по груди, к животу.

- Вот тут, - его голос стал жутко нежным. - Где твой порченный плод. Я съем тебя по кусочку. Медленно. Сначала язык. Чтоб ты не кричала. Потом твои бёдра - ведь ты думала, что они красивы, не так ли? А потом...

Он прижался к её животу, будто слушал.

- Потом я вытащу это дитя. Свежее. Тёплое. Такое... ещё не умеющее бояться. Но я научу его. Прежде чем отгрызть крохотную ручку.

Судзуран зажала рот ладонью - не от страха, от тошноты. В животе пульсировала боль - резкая, будто изнутри кто-то пытался выцарапаться. Она не знала, от страха ли это, или от того, что её плод испугался вместе с ней. Или... уже прощался.

"Нет, нет, прошу, не тронь его..."Мысль пульсировала в голове, как последняя молитва.Она не знала, кто он - сын ли, дочь ли. Она и не смела об этом думать, будто само предположение разрушит хрупкую надежду. Но теперь... этот страх был живым, настоящим. Демон знал. Знал, как бить туда, где она тоньше шелка.

Он вдруг засмеялся - хрипло, вразнобой, будто из его рта вырывались голоса других женщин, некогда моливших пощады.

- Ты думала, что спасёшься? Оакаа-сан... милая старая женщина... она лишь отложила казнь. Никто не выкупит тебя. А когда ты родишь - тело твоё треснет, как старая чаша. И тогда... я тебя съем. Прямо в этом же доме.

Он склонился ближе, маска его теперь касалась её лба.

- Хочешь, я покажу тебе, как ты умрёшь?

И вдруг - всё вокруг изменилось. Пол рассыпался под ней, стала будто стоять по щиколотку в крови, в её руках - ребёнок. Маленький, мёртвый. Лицо бледное, словно фарфор, а из глаз текла чёрная жидкость. Она закричала - впервые по-настоящему - от ужаса, от отчаяния, от этого видения, которое он вложил в её голову, будто оно и было её памятью.

- НЕТ! - вырвалось из неё. - НЕЕЕЕТ!

Но голос её утонул в смехе. Он кружил вокруг, как ворон над полем падали.

- Ты слабая. Жалкая. Позор для рода гейш. Я затру твои кости в пыль, а про твоего ребёнка никто даже не спросит имени. Потому что ты - ничто.

Она сжалась, обняв живот, стараясь заслонить его, прятать как могла, даже если это бессмысленно.

Что-то скользнуло у самых ступней. Сначала - будто порыв ветра, холодный, чужой. А потом... боль.Острая. Рваная.Будто когти кошки, но длиннее, глубже - слишком человеческие, чтобы быть звериными, и слишком изломанные, чтобы принадлежать живому.

Судзуран вскрикнула, согнувшись. Из-под подола её кимоно показалась кровь - алые полосы на бледных ногах, как чернила на пергаменте. Тени шевелились, будто жили своей жизнью, и в каждой из них угадывались руки. Ладони. Пальцы. С когтями.

- Чувствуешь? - донёсся его голос, такой вкрадчивый, будто шепчет в ухо любовник. - Я не убиваю сразу. Это скучно. Ты же знаешь, как это - растягивать удовольствие... не правда ли, милая?

Он опустился на колени рядом с ней. Маска - искажённая, с приподнятыми углами губ, будто в вечной, лживой ухмылке - качнулась прямо перед её лицом. Судзуран дышала часто, прерывисто. Лицо бледное, лоб холодный, ладони сжимались на животе - будто могла спрятать его от этого ужаса.От того, кто теперь наклонился ближе, и...

- О-о-о... - протянул Мотива, приоткрыв рот.

Из его рта вывалился язык. Длинный, тёмный, почти как лента. Он был влажным, тёплым, противным. И этим языком он провёл по её животу, медленно, с наслаждением, будто пробуя первую ложку сладкого сиропа. Она вздрогнула, а в следующий миг - в ней поднялась волна отвращения, от которой захотелось закричать, но горло не слушалось.

- У тебя шелковистая кожа, - сказал демон, отодвигаясь на миг и провёл пальцами по её распущенным волосам. - Ты моешь её с рисовой мукой? Или с саке? О, как же всё это теперь не имеет смысла.

Он склонился ближе, прижался лбом к её животу. Лизнул ещё раз - от паха до груди, оставляя за собой дорожку вязкой, мутной слюны, которая прилипала к коже, как слизь мертвеца. Он запутался пальцами в её волосах, сжал прядь и вдохнул глубоко, будто вдыхает аромат давно умершей глицинии.

- Знаешь, я ел беременных раньше. Вкус... особенный. Мясо мягче, особенно в районе рёбер. И плод - он ещё не научился сопротивляться. Он просто... пищит. Тебе будет приятно знать, что ты услышишь это первой. Своими ушами. Как он умоляет тебя спасти.

Судзуран задрожала. Её рвало уже от одного звука его голоса, от запаха, от прикосновений, от того, что где-то под её кожей затаилось нечто иное, нечто уязвимое. Она не знала, как молиться. Но вспомнила мать. Оакаа-сан говорила: «Молчание - тоже сила. Не дай боли быть выше тебя».

Она стиснула зубы. Уперлась локтем в пол, приподнялась, дрожа.

Мотива засмеялся.

- Ты ещё жива? Какая прелесть. Надеешься, что кто-то спасёт? Глупая. Все спят. Даже твой бог.

В это мгновение его тени сжались вокруг её ног. Царапины стали глубже, и кожа разошлась до мяса. Она вскрикнула, но зажала рот.

- Тише, - сказал он, - ребёнок не любит, когда мать плачет. Хотя... какая разница. Он не увидит твоих слёз. Я выем их вместе с глазами.

Его руки скользнули под её кимоно.

Она лежала, почти не чувствуя ног - в спине дрожь, в сердце острая боль. И не от ран, не от слюны, которой демон метил её, как падаль, а от ощущения обречённости. Бессмысленности.Почему она ещё жива?

"Может, я уже умерла," - мелькнуло. - "Может, всё это ад, а я просто не поняла."

Когда он снова зашевелился рядом, Судзуран тихо зажмурилась. Она не хотела видеть его, не хотела ощущать кожей эту ползучую тьму, этот смрад. Хотела... домой. Туда, где никогда больше не вернётся.

Перед внутренним взором всплыли лица - мать, отец, младший брат. Лица выцвели в памяти, как акварель под дождём. Только глаза остались - полные любви.Они умерли. Пожар в старом квартале, шесть лет назад. Она тогда выжила чудом.Её не должно было остаться.

"Может, они пришли за мной? Может, этот демон - просто их вестник? Или кара?"

Слёзы побежали по щекам.

Демон тронул её за подбородок. Его коготь поднял ей лицо, словно тряпичную куклу. Она всхлипнула.

- Всё это - жалкая песня, - прошипел он, - Плачь, гейша. Мне нравится, как ты разрушаешься.

Он облизал слезу с её щеки. Тепло. Вязко. Смертельно.

- У твоей семьи были такие же слёзы. Помнишь запах горелой плоти, ммм? Я был рядом. Я всегда рядом, когда души рушатся. Это... моя музыка.

Судзуран хотелось выть. Кричать, царапать, умереть быстро - как угодно, лишь бы не чувствовать этот ужас, это грязное вторжение.Но она жива.Это наказание.

Восьмой стиль: Шквал безжалостного вихря.

Послышался грубый голос. Ей уже не хотелось поднимать глаза.

Каждая мышца пульсировала, будто готова исчезнуть.В её ушах, в венах, в самой матке - слышался смех. Сначала тихий, как капля, а потом всё громче, громче - мерзкий, тянущий, многоголосый.

Он смеялся. Демон. Йоцуя-но Мотива.Его маска склонилась к её лицу.- Умри красиво, как тебе учили...

И тут - всё переменилось.Словно остриё разрезало пространство.

Восьмой стиль.Шквал безжалостного вихря.

Голос - грубый, чужой, живой. Не принадлежал ни призраку, ни сну, ни её памяти.Он ворвался в темноту, как звук рвущейся ткани, как вспышка стали.

Судзуран не открыла глаз.Ей уже не хотелось.«Пусть добьёт», - промелькнуло. «Пусть убьют друг друга, а я останусь мёртвой посередине».

Тень задрожала. Он - он почувствовал.

Воздух застонал, как лук под натяжением. Сёдзи вспыхнули белым светом на мгновение, как от удара молнии.

Тьма отпрянула. Маска - треснула.Словно что-то разрубило ткань самого кошмара.

И он закричал. Не человек. Не демон. Не зверь.

Демон взревел, как разрываемая плоть. Его голос превратился в рваный вой, будто разом вопили все души, которых он когда-либо ел.

Судзуран ощутила, как когти сползают с её ног. Как слюна на животе становится холодной. Как комната наполняется настоящим - сквозняком, пылью, звуками. Жизнью.

- Эй, ты. Живая? - грубый голос донёсся откуда-то сбоку. - Открой глаза, чёрт возьми.

Она не смогла. Только дрожала, сжимая себя, как могла.Но внутри что-то щёлкнуло.

Мужчина выругался с яростью, будто хотел этим криком согнать с себя ужас. Руки в крови. Горячая, густая, вязкая - она капала с его запястий, оставляя алые следы на полу, смешиваясь с пылью ночного коридора. Он резким движением стряхнул её.

- Чёрт... - прорычал он сквозь зубы и подскочил к ней.

Девушка лежала, скорчившись, сжалась в тугой комок, будто сама себя пыталась уберечь. Ноги прижаты к груди, плечи дрожат мелкой дрожью. Он подхватил её, словно сломанную фарфоровую куклу, бережно, но резко.

Она была такой хрупкой. Легкой. И в то же время внутри неё будто бился целый мир - тяжёлый живот натянул ткань одежды, пульсировал тревожным напряжением, будто знал: что-то не так.

И в следующую секунду глаза гейши резко распахнулись.

- А-а...! - прохрипела она, будто просыпаясь от кошмара, не разобрав, где сон, а где явь.

Судорожно схватилась за живот, словно могла руками защитить того, кто там - внутри. Её пальцы дрожали, ногти впивались в собственное кимоно. По её бедрам стекала кровь - теплая, страшная, безжалостная. Кровавая дорожка расползлась по форме истребителя, капля за каплей.

- Что... блять... происходит?! - завопил мужчина, ошарашенный. Девушка извивалась от боли, словно внутри неё кто-то рвал её изнутри.

- Шинадзугава, что случилось? - послышался за спиной ровный женский голос.

- Кочо! - Санеми резко обернулся. - С неё кровь течёт, мать твою, она умирает!

- Санеми, спокойно. - Женщина шагнула ближе, уже осматривая всё хладнокровным взглядом. - У неё начались схватки. Видимо, раньше срока.

Судзуран закричала - громко, надрывно, захлёбываясь в собственном дыхании, пока её пальцы не разжались и не схватили хаори охотника, как спасательный круг.

- Не Трогай Его! Не Прикасайся! - задыхаясь, крикнула она, будто обращаясь вовсе не к ним. - Он... он... внутри... не он... это не он!

Санеми почувствовал, как его пальцы судорожно сжались, удерживая её вес. Он слышал голос, но не понимал смысла слов. В её глазах был страх - не просто материнский, животный, бездонный, как бездна, из которой невозможно выбраться.

- Дыши. - коротко бросила Кочо, уже разворачивая свои инструменты.