— Что это на тебе? — спросила она, и её голос стал сухим, как старая бумага. — Ты пришла в дом Кауров в этом?

Я не моргнула.

— Платье, маси. Я думала, это очевидно.

— Это не платье. Это чуждая ткань. Ты — старшая дочь, наследница, и ты стоишь в этом доме как чужая. В чужой одежде, с открытыми ногами.

— Маси, — сказала я тихо, но отчётливо. — Ты живёшь в Лондоне. Ты говоришь с акцентом, которого у нас здесь нет. Ты носишь британские платья, когда выходишь в свет. И ты хочешь учить меня, что носить в моём собственном доме?

Она открыла рот, но я не дала ей сказать.

— Я родилась в этом городе. Я выросла в этом доме. Я никогда не уезжала из Индии. Я знаю свои традиции не по книгам и не по рассказам, а по крови, по коже, по каждой утренней мантре, которую я слышала с детства. И я не позволю женщине, которая двадцать лет прожила за океаном, читать мне лекции о том, что значит быть Каур.

Она побледнела.

— Я не... я не хотела тебя обидеть...

— Я знаю, что не хотела. И я не обижена. Я просто хочу, чтобы ты запомнила одну вещь.

Я сняла тику с лба и протянула ей.

— Это золото моей бабушки. Она носила его, когда молилась Кали. Она носила его, когда благословляла еду. Она носила его, когда рожала мою мать. Это не просто украшение. Это Шакти нашей семьи. И я буду носить его, когда решу. А не когда ты мне укажешь.

Она не взяла тику. Она просто смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Растерянность.

— Я надену сари на ужин, — сказала я, надевая тику обратно. — Потому что я уважаю отца. Потому что я чту память бабушки. Потому что это мой дом и моя традиция. А не потому что ты сказала.

Я развернулась и вышла из дома, оставляя её стоять в холле — одну, с открытым ртом и с пустыми руками.

Воздух Калькутты снова обнял меня — горячий, влажный, живой. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожь уходит из пальцев. Я прошла по дорожке мимо пальм, мимо кованых ворот, и вышла на улицу.

Город гудел. Трамваи звенели, такси сигналили, продавцы на улицах кричали, расхваливая свой товар, женщины несли на головах корзины с фруктами, дети бегали между ног прохожих. Всё было живым, настоящим, дышащим — так, как это возможно только в Калькутте.

Я пошла в сторону старой площади. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг возвращает меня в себя. Я проходила мимо храмов, мимо маленьких лавок, мимо кафе, в которых пахло кофе и кардамоном. Я смотрела на людей — на их лица, на их улыбки, на их усталость. Я смотрела на город, который был моим домом, и чувствовала, как он принимает меня обратно.

Здесь, в центре города, было тише. Старые здания стояли по обе стороны улицы, храня память о колониальной эпохе. На площади был храм Кали — небольшой, но древний, с резными колоннами и запахом благовоний, который витал в воздухе постоянно. Я остановилась на краю площади, вдохнула этот запах и почувствовала, как он возвращает меня в детство.

И в этот момент я заметила их.

Они стояли у храма, в тени большой баньяновой дерева. Два силуэта. Один — высокий, в белом. Короткие тёмные волосы спадали ему на лоб, касались бровей — свободные, живые, немного растрёпанные. Ветер чуть шевелил пряди, и они падали ему на глаза. Он не смахивал их. Второй — чуть ниже, в тёмном. Густые, упруго-кучерявые волосы, которые он смахивал с лица привычным жестом, улыбаясь.

Киран и Радж.

Они смотрели на меня. Киран — холодным, пронзительным взглядом, из-под коротких прядей, упавших на глаза. Радж — с лёгкой усмешкой, с прищуром, который говорил: «Я ждал тебя».

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как мои волосы скользят по спине, как ветер играет с ними.

— Я вернулась, — сказала я громко, чтобы они услышали. — Надеюсь, вы скучали.

Радж усмехнулся, оттолкнулся от дерева и пошёл мне навстречу.

— Скучали? Джия, мы молились за твоё возвращение. И Кали услышала нас. Ты представляешь, сколько раз я говорил Киран: «Она вернётся. Она не может не вернуться». А он молчал. Как всегда.

Он остановился в двух шагах от меня, и я заметила, как его кудри падают на лоб, как он смахивает их рукой.

— Ты выглядишь... иначе, — сказал он.

— Я и есть иначе, — ответила я. — Четыре года в Мумбаи не проходят бесследно.

— Это я вижу, — он усмехнулся. — Ты стала... острее. Что, тамошние мужчины тебя не баловали?

— Они пробовали, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Но я не позволяла.

Радж засмеялся — громко, открыто, как в детстве.

— Ты всё та же.

— Я не всё та же, Радж. Я просто лучше научилась скрывать, что у меня на уме.

Он сделал шаг ближе. Я почувствовала запах его одеколона — древесный, тёплый, знакомый.

— А что у тебя на уме сейчас, Джия? — спросил он тише. — Мы можем поговорить об этом. Если ты хочешь.

Я не успела ответить — потому что сзади раздался голос. Тихой. Холодный. Как вода в колодце.

— Радж.

Мы оба обернулись.

Киран стоял на прежнем месте. Он не сдвинулся ни на шаг. Его руки были сложены за спиной, лицо ничего не выражало — но глаза... его глаза смотрели на меня так, будто он видел что-то, чего не видел никто другой. Короткие пряди падали ему на глаза, и он не смахивал их.

— Ты не даёшь ей сказать, — сказал он. — Ты всегда так делаешь. Говоришь за всех.

— Я говорю за себя, — ответил Радж, не оборачиваясь. — И за неё тоже. Потому что она ещё не решила, что хочет сказать.

— Джия не ребёнок, — сказал Киран. — Она сама решит, когда и что говорить.

Он сделал шаг вперёд — медленный, осторожный, будто подходил к алтарю. Ветер качнул его короткие волосы, и он наконец смахнул прядь с глаз. Я увидела его лицо целиком — и на мгновение мне показалось, что я вижу его впервые.

— Здравствуй, Джия, — сказал он.

Голос его был низким, ровным, без эмоций — но в нём была какая-то глубина, от которой у меня перехватило дыхание.

— Здравствуй, Киран, — ответила я. — Ты не изменился.

— Ты тоже, — сказал он. — Только волосы стали короче.

— У тебя они не выросли, — ответила я. — Всё те же короткие пряди. Ты их даже не причёсываешь.

— Я причёсываю, — сказал он. — Просто они всё равно падают.

— Ты не смахиваешь их с глаз.

— Они не мешают.

— Ты так говоришь, потому что привык, что они падают тебе на глаза и ты не видишь, что происходит вокруг.

— Я вижу больше, чем ты думаешь, — сказал он тихо.

На мгновение между нами повисла тишина. Радж стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел на нас с лёгкой усмешкой, но в глазах его мелькнула тень — что-то, чего я раньше не замечала.

— Ты всё ещё ешь ту еду, которую я люблю? — спросил Радж, нарушая тишину. — Или ты в Мумбаи перешла на те салаты, от которых у меня сводит скулы?

Я повернулась к нему и усмехнулась.

— Я могу съесть салат, Радж. Но я могу съесть и твой ужин, если ты не смотришь. Не дразни меня.

Он рассмеялся.

— Всё та же Джия. Это хорошо. Я боялся, что ты вернёшься и станешь слишком... правильной.

— Я никогда не была правильной, Радж. И не стану. Просто теперь я лучше выбираю, что говорить.

Киран наконец подошёл ближе. Он остановился в метре от меня, и я почувствовала исходящий от него запах — сандал и ладан, смешанные с холодом. Запах, который я помнила с детства. Запах, который всегда означал, что он рядом.