Я поднялась по лестнице. Широкой, устеленной бордовым ковром, с перилами из тёмного полированного дерева, отполированными до зеркального блеска. На стенах висели портреты моих предков. Мужчины в расшитых золотом сари, женщины в британских платьях с жемчугом на шее. Кауры всегда умели сочетать две эпохи — мы брали от каждой лучшее и делали это своим. Под каждым портретом — маленькая лампада. Её зажигают каждый вечер в честь ушедших. Моя мать называет это «театром» и закатывает глаза. Но она всё равно зажигает их. Потому что традиции — это то, что делает нас теми, кто мы есть. Даже если мы не всегда верим в то, что делаем.

Комната отца была на втором этаже, с балконом, выходящим во внутренний двор. Я остановилась у приоткрытой двери. Он сидел в кресле у окна, укрытый тонким пледом. Рядом на столике стояла чашка с остывшим чаем, раскрытая книга лежала страницами вниз. Он смотрел на фонтан в саду — старый, мраморный, с водой, которая тихо журчала, не нарушая тишины.

Он постарел. Я знала, что увижу это, но одно дело — знать, и другое — видеть. Его руки, лежащие на подлокотниках, были тонкими, с выступающими венами. Волосы, когда-то густые и тёмные, теперь были белыми, как хлопок. Но спина оставалась прямой. Кауры не горбятся. Даже когда мы умираем, мы делаем это с прямой спиной.

Я постучала костяшками пальцев по косяку, позволяя ему заметить меня. Он медленно повернул голову. Его глаза — тёмные, глубокие, те же самые, что я видела каждое утро в зеркале — встретились с моими. И он улыбнулся. Слабо, с той лёгкой усталостью, которая появляется только у людей, проживших долгую жизнь.

— Джия, — сказал он. — Ты вернулась.

Я подошла, наклонилась и коснулась лбом его лба — жест, который мы делали с детства. Это не был поцелуй. Это было приветствие. Способ сказать: «Я здесь. Я твоя кровь».

— Я вернулась, папа. Как и обещала.

Он тихо засмеялся. Его смех был сухим, но тёплым, как старый свитер, который помнит всё.

— Как Самир?

— Как обычно. Заваливает меня фотографиями девушек и просит машину. Я сказала, что куплю, когда он перестанет тратить деньги на ужины для этих девушек. Он обиделся, но обещал подумать.

Отец усмехнулся.

— Он хороший мальчик. Просто глупый.

— Он не глупый. Он просто молодой. Ты сам говорил, что в двадцать лет все мы немного глупы.

Отец покачал головой, но улыбнулся. В его глазах блеснула знакомая искра.

— Он звонил тебе? — спросила я.

— Каждые два дня. Рассказывает о своих лекциях, о профессоре, который его ненавидит, о новой девушке, которая красивее предыдущей. Он говорит, что она похожа на тебя. Я сказал ему, чтобы он не смел сравнивать. Но он не слушает.

— Он всегда находит новых.

— Потому что он ищет ту, которая будет похожа на тебя, — сказал отец.

Я замерла.

— Что?

— Он ищет девушку, которая будет такой же сильной, как его сестра. Он говорит об этом во сне.

Я не знала, что ответить. Я смотрела на воду фонтана, чувствуя, как в груди разливается странная теплота.

— Передай ему, что я люблю его, — сказала я тихо. — И что если он не перестанет тратить деньги на чужие ужины, я приеду в Дели и привезу его домой за ухо.

Отец засмеялся громче.

Мы помолчали. Смотрели на воду. Фонтан журчал, и в этом звуке было что-то успокаивающее, что-то древнее, что-то, что невозможно объяснить словами.

— Ты уже видела братьев Рай? — спросил он.

— Нет. Но я знаю, что они знают о моём приезде. В этом городе новости распространяются быстрее, чем дым от благовоний.

— Они хорошие мальчики, Джия. Я знаю их отца. Мы вместе молились в храме Кали, когда вы были детьми. Он всегда говорил, что его сыновья будут сильными.

Я не ответила. Я смотрела на фонтан.

— Ты помнишь, как играла с ними? — спросил он. — Киран всегда стоял в стороне, молчаливый, наблюдающий. А Радж дёргал тебя за волосы и смеялся.

— Я помню.

— Они оба изменились. Но суть осталась той же. Киран — жрец, Радж — правитель. И оба они достойны.

— Почему ты говоришь мне это, папа?

Он повернулся ко мне. Его глаза были серьёзными.

— Потому что я хочу, чтобы ты знала: ты не обязана выбирать. Но если выберешь — выбирай сердцем, а не головой.

Я отодвинулась.

— Я не собираюсь выбирать. Я вернулась, чтобы помочь тебе. И чтобы привести дела в порядок.

— Дела в порядке, Джия. Я не об этом.

Я встала, поправила платье — лёгкое, белое, с воротником-стойкой, очень британское. Я надела его утром в Мумбаи, не подумав. Здесь, в Калькутте, оно казалось чужим.

— Я пойду прогуляюсь, папа. Проветрю голову.

— Будь осторожна. Город не меняется.

— Я знаю. Именно поэтому я люблю его.

Я вышла из комнаты и стала спускаться по лестнице. И на полпути увидела её.

В холле стояла женщина. Средних лет, в тёмно-красном сари, с тяжёлыми золотыми серьгами, с идеальным маникюром и идеальной укладкой. Я не сразу её узнала — прошло слишком много лет. Но потом память щёлкнула. Мала. Мала-маси. Младшая сестра моей матери. Она жила в Лондоне уже лет двадцать и появлялась в доме только по большим праздникам. И сейчас, стоя в холле, она смотрела на меня так, будто я была незваной гостьей, а не наследницей этого дома.

— Джия! — воскликнула она, расплываясь в улыбке. — Ты ли это? Как ты выросла!

Я спустилась на последнюю ступеньку и улыбнулась в ответ.

— Мала-маси. Какая неожиданность. Ты приехала погостить?

— На пару недель, — сказала она, оглядывая меня с головы до ног. — Решила проведать сестру. И заодно посмотреть на тебя. Слышала, ты живёшь в Мумбаи.

— Живу. И очень неплохо.

Она продолжала смотреть на меня. Её взгляд задержался на моём платье. Белое, без вышивки, без золота. Слишком открытое для этого дома. Слишком чужое. И вдруг её улыбка исчезла.