Акт 6. Весь мой рассказ - лишь бесконечные слёзы

И женой мне не быть, и мужа не найти. Всё тщетно?

添ふも添はれずあまつさえ

Греховных мук явилось лезвие к груди. Ад и в этой жизни был мне знако́м...

邪慳の刃に先立ちて　此の世からさえ剣の山

•••☾︎•••

Растаяли мои надежды с первым снегом на дворе, когда приехала одна в потугах нервных. О, Сумы песчаный берег вновь оглядываю, на корабли далёкие смотрю. А его нет. Сигэру... Мой Сигэру не вернётся? Вместе с вишней увял на горе Ёсино, не жаль ему меня. Вновь рукава мои белеют, холодным инеем покрываясь в доме, где огонь развести некому теперь. В комнатке где раньше пили чай теперь так тихо. И пусто всё вокруг - зонты его лежат, что не доделал пред отъездом. Хожу босая, перья напушила, храню последние слова. Для кого же? Одинокая цапля - луна и Сума, ива и снег.

— Я так хотела быть с тобой, но... — сказала Янагико, потирая влажные глаза.

Терялись средь луны и солнца дни, мимолётно проносились над волнами. Уже выпал снег. Белый, холодный, колкий. Как взгляд его в последний день, без ласки сказанное "Моя Янагико", ах!

— Я словно тень хожу одна, как призрак белая в ночи. И все боятся заглянуть, наверняка считают... Что я - проклятие луны.

С той далёкой зари,Возвестившей о горькой разлуке,Тяжко мне однойСозерцать в редеющем мракеХладный лик луны предрассветной.

И храм Дзэнсё-дзи не звенит. Утром встаю я, луною рассветной любовалась минутку, и стук в дверь тихонький услышала. Глаза раскрылись широко и перья под одежды спрятались. А на пороге - почтальон. Доставил драгоценное письмо.

— Сигэру...

Янагико открыла конверт, присаживаясь у пруда во дворике. Под старой вишней снег лежит, слезами девичьими заливается. Он не приедет. В письме ответ.

"Прости, Янагико, мы расстаёмся."

— Но почему? — ответ не знала дева.

Лишь только слёзы пролила холодные на снег, заледенелым небом грохот прозвучал. Колокол разлуки Дзэнсё-дзи.

•••

Нет больше смысла в моей жизни. Я умерла ещё в тот день, когда решилась не лететь. И не смогла ему стать любимой, не заменила то тепло, что он потерял когда-то. Я птица, всё во мне - обида. В воде изящная походка - привычка птичья и не больше. Моих серебряных крыльев взмахи лишь больше растрепали мысли. И только лунный лик поверил, что есть у девы-цапли шанс.

Снег идёт и ветер воет, с залива Осакского волны гонят подальше корабли. Все люди по домам сидят, жаровни пылкие зажгли и греются семьёй. С детьми, с женой и мужем... Недосягаемо тепло...

— И женой мне не быть, и мужа не найти. Всё тщетно?

Янагико, с застывшими слезами на щеках, белёсый свой подол по дороге волочит. И ничего в голове нет кроме него, и снег и ветер не пугают. Так всё равно уже - кем быть. Иль птицей, иль вдовца девицей. Всегда бела, в фате на голове, но никогда невеста. Зачем он спас меня тогда? Не верю я, что он так мог со мною поступить сейчас!

— Греховных мук явилось лезвие к груди. Ад и в этой жизни был мне знако́м.

Городские огни утихают, жизнь покидает округу. Лишь бело-серый грязный образ лесной дороги перед носом. И зонт меня не уберёг, лишь только дал отстрочку смерти. Гудит, гудит метель, меня убить пытается. Всё повторяет мне, я - цапля. Я птица, птица, так зачем тогда я улетать не стала? Будь птицей я - и думать не пришлось бы. А тут... Любви ли это мысли? Иль одержимость тёмная пленила? Лишь хмарь вокруг теперь, и ни намёка на него. Слёзы падают, разлетаются на ветру, ручьями хладными стекают. Озябли ноги, больно... И до костей пробрала стужа.

Спадают на ветру одежды, сорвался пояс и погряз в болоте чёрном и тянучем. Камышовое лезвие меня терзает и крылья в зарослях горестно сковывает. Куда иду сама не вижу, лишь ветви горло оплетают. Родная ива задушить намеревается, луну не видно... Небо охвачено печалью.

•••

Я задыхаюсь в собственных слезах, подкашиваются в трясине лапы. И падаю я раз за разом, никто помочь мне не придёт. Мой белый выкрашенный образ погряз в забвении любви. Глаза янтарные всё плачут, и голос хриплый молит... Под ивой зонтик всё стоит, к нему дойти я не смогу. Уже лежу одна, печалью сей пленённая, последний шаг ступить нет мочи.

В мучениях зимы холодной я наконец-то поняла... Не стать мне человеком, и птицей быть я не могу. Лишь суждено таким как я - лежать под покрывалом снега. Мой клюв зима здесь похоронит, и перья белые растают. Я таю, словно снег. Безумие свело мой лик к безудержному беспорядку...

Как во мраке ночном Белый снег обращается в капли,Лишь коснувшись земли, -Я в любовной тоске изнываю,Таю в горькой своей печали.

И в правду. Цапля, что бела как луна, сияет на пруду заснеженном. И крылья грязные раскрыла, в последний раз на ноги встала. Среди метели и воды, камышовых силуэтов, ивовых ветвей с туманом - сияет слёзно и не дышит. Рассыпается. Инейной дымкой тусклой тает, мерцание со снегом испускается вокруг. Крыло становится прозрачным и растворяется во тьме. Опали слёзы звуком капель, последний возглас мой сопроводив...

— Сжальтесь же хоть раз ко мне... И пусть весь мой рассказ - лишь бесконечные слёзы...

— 哀れみたまへ我憂身　語るも涙なりけらし

Проговорила дева-цапля свои последние слова.

•••

На болоте вьюга унялась, осока тихо шелестит. Ива ветвями качает, прощается как будто. Луна, что закрыта облаками, последнюю снежинку углядев, рыдает вместе с небом... Так тихо вновь на этом стане - природа снежная молчит. И, в хладной серенькой воде, такой же серый зонт лежит. И слёзы больше не текут, растаяла печаль со мной. Никто не вспомнит ни на миг, никто не станет горевать. Лишь птичье эхо на брегу, где в Суме сосны расшатались, в зиму разок послышется, сердце не колышется, от страдания стихло. Луна в ночи задумчиво над храмом ти́хоньким вздохнёт, когда вновь кто-то молодой любви слезиночку прольёт.

•••

Конец