10

Пролетела первая неделя второй смены, но вместо ожидаемого сближения и тёплых ночей всё пошло наперекосяк. Последние несколько дней Даня вёл себя откровенно странно. Из него будто разом выкачали всю ту хрупкую нежность, что зародилась между ними в вожатской, заменив её глухой, колючей агрессией. Он стал похож на оголённый провод под напряжением — бросался и огрызался на каждого, кто пытался к нему подойти. Доставалось и друзьям, Илье с Денисом, но больше всего его иррациональной злости доставалось Тушенцову.

Руслан несколько раз честно пытался поймать его в пустых коридорах или за углом корпуса, чтобы просто поговорить и понять, что происходит, но Даня каждый раз грубо толкал его в грудь, рычал что-то злобное сквозь зубы и поспешно уходил, скрываясь от всех в лесу или запираясь в туалете. Он закрылся на все замки, выставив вперёд острые иглы.

На ужине столовая гудела, как растревоженный улей. Вокруг звенели дешёвые алюминиевые вилки, подростки шумно обсуждали планы на вечер, а вожатые пытались утихомирить свои отряды. Руслан стоял у массивной бетонной колонны посреди зала, скрестив руки на груди. Номинально он выполнял свои обязанности — следил за тем, чтобы первый отряд съедал ужин до дна и не устраивал бои едой. Но на самом деле его взгляд был намертво прикован к рыжей макушке на конце стола.

Даня сидел абсолютно неподвижно, уставившись пустым взглядом в тарелку с остывающим пюре и котлетой. Он не съел ни единого кусочка. Плечи под тёмной толстовкой были напряжены, пальцы судорожно сжаты в кулаки в карманах.

Руслан нахмурился. Наблюдать за этим молчаливым самоистязанием больше не было сил. Он решительно оттолкнулся от колонны, прошёл между рядами столов и остановился прямо за спиной Кашина. Наклонившись к самому его уху, так что Даня наверняка почувствовал его горячее дыхание, Руслан негромко, но отчётливо шепнул:

Р: Я что говорил насчет того, что если не будешь есть, то буду кормить с ложечки перед всеми?

Руслан хмыкнул, надеясь уловить в глазах младшего хотя бы искру прежнего, привычного раздражения. Но Даня даже не повернул головы, продолжая сидеть в той же окаменевшей позе. Тогда Руслан, решив пойти напролом, протянул руку и уверенно взял со стола его ложку.

Это стало последней каплей. Внутри Дани будто лопнула натянутая до предела пружина. В ту же секунду в нём вспыхнула такая бешеная, неконтролируемая ярость, что он резко, с силой взмахнул рукой, наотмашь толкая тарелку.

Тяжёлая керамика со свистом полетела со стола и с оглушительным, звонким грохотом разбилась о кафельный пол. Остывшая еда неаккуратными шлепками разлетелась в стороны, а осколки тарелки со звоном покатились под соседние столы.

Гул в столовой оборвался мгновенно. Воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Десятки пар глаз — детей, вожатых, испуганных поваров на раздаче — разом уставились на их стол. Илья и Денис, сидевшие напротив, замерли с открытыми ртами.

Руслан смотрел на Даню совершенно ошарашенными, круглыми от шока глазами, всё ещё сжимая в руке дурацкую металлическую ложку. Он ожидал чего угодно — крика, очередной колкости, но только не этой публичной истерики.

Даня тяжело, шумно дышал, его лицо шло красными пятнами, а в глазах горела дикая, затравленная злость. Не говоря ни слова, он резко поднялся, с грохотом отшвырнув стул назад, и стремительным шагом бросился к выходу из столовой.

Руслан наконец пришёл в себя. Внутри него поднялась волна ответной злости и обиды за такое поведение. Забыв о том, что на них смотрит половина лагеря, он сделал шаг вслед за беглецом и крикнул на всю столовую, срывая голос:

Р: Кашин! Вернулся на место!

Кашин бежал так быстро, словно за ним гнались все демоны этого лагеря. Дверь туалета захлопнулась за его спиной с глухим стуком, отрезая его от шума коридора.

Он тяжело, хрипло дышал, упершись дрожащими руками в холодные, покрытые каплями края раковины. В ушах звенело. Из тусклого зеркала на него смотрело бледное, измученное лицо с залёгшими тенями под глазами, искусанными губами и диким, загнанным взглядом. Тело ломило, а в животе скручивался тугой, болезненный узел. Спазмы тошноты накатывали один за другим, заставляя Даню судорожно сглатывать горькую слюну.

Это происходило уже не первый день. Каждая лагерная трапеза превращалась для него в персональный ад. Пока другие ребята шумно обедали, смеялись и обсуждали планы на вечер, Даня чувствовал удушающую панику. Еда внутри казалась ему ядом, лишними килограммами, уродством, от которого нужно было немедленно избавиться. Голодание, постоянная слабость и озноб под кожей — это был его единственный способ держать хоть что-то под контролем.

Ему было плевать, что говорил Тушенцов. Плевать на его строгие лекции, на его тихие, полные скрытой боли просьбы «просто нормально поесть», на то, как Руслан хмурился, замечая, насколько худыми и острыми стали Данины ключицы. Даня просто не мог остановиться.

Судорожно вздохнув, рыжий практически ввалился в крайнюю кабинку и с глухим щелчком запер защелку.

Привычный, изнуряющий и мучительный ритуал занял всего несколько минут, оставив после себя лишь саднящую боль в обожжённом желудочным соком горле, слёзы на ресницах и абсолютную, парализующую слабость. Даня обессиленно нажал на кнопку слива.

Силы окончательно покинули его. Ноги подогнулись, и парень медленно сполз по грязной кафельной стене кабинки прямо на холодный пол. Он поджал колени к груди, обхватил их худыми, подрагивающими руками и уткнулся в них лицом. Горло сдавило спазмом, и из груди вырвался первый, тихий всхлип, который он попытался заглушить, кусая собственное колено. Даня плакал — беззвучно, горько, содрогаясь всем телом от скопившейся внутри боли, бессилия и ненависти к самому себе. В кабинке пахло хлоркой, холодом и его собственной сломанностью.

В этот момент тишину пустого туалета разорвал резкий стук входной двери.

Даня замер, затаив дыхание и судорожно сжав пальцы на ткани своих шорт. Сердце испуганной птицей забилось о рёбра.

В туалет быстрым, тяжёлым шагом вошёл Руслан. Он искал Даню по всему корпусу, заглядывая в каждую комнату, и его дыхание сейчас было рваным, прерывистым. Вожатый остановился посреди помещения, мгновенно оценив обстановку.

Р: Даня? — позвал Руслан. Его голос, обычно такой глубокий и уверенный, сейчас дрожал от нескрываемого беспокойства — Кашин, ты здесь? Отзовись, пожалуйста.

Получив в ответ хриплый звук, осторожно приоткрыл дверцу. Перед ним в тусклом свете сидел тот самый колкий, злой парень, который сейчас был совсем другим — сломленным и маленьким.

Руслан не сказал ничего громкого. Он быстро опустился на корточки напротив, чтобы оказаться на одном уровне, и мягко положил руку на плечо Дани — не требуя объяснений, не вынося приговоров. В его голосе не было упрёка, только простая, тёплая настойчивость:

Р: Давай выйдем, — прошептал он. — Я с тобой. Всё нормально, мы решим.

Даня подпер ладонью лицо и чуть затрясся от очередного вздоха, но после паузы кивнул. Было видно, что ему страшно и стыдно, но ещё важнее — он устал быть один. Руслан помог ему подняться, и не спеша, поддерживая под локоть, вывел из кабинок в пустой, пахнущий мылом коридор. Шаги их были тихие, но в каждом из них слышалось нечто новое — не просто обязанность вожатого, а реальное намерение остаться рядом.

Руслан практически не прикладывал усилий — Даня в его руках казался пугающе, неправильно лёгким. От этой острой хрупкости у вожатого болезненно сжималось сердце, но он не подал виду. Он аккуратно пронёс рыжего по коридору и занёс в тёплую вожатскую, сразу же закрывая за собой дверь.

Руслан бережно уложил Даню на свою кровать — ту самую, на которой они ещё совсем недавно лежали вместе, укрытые одним одеялом. Оказавшись на простынях, всё ещё хранивших едва уловимый запах их недавней близости, Кашин инстинктивно сжался в плотный комочек. Он подтянул колени к самой груди, пряча лицо, словно пытаясь защититься от всего мира и стать как можно незаметнее.

В этот момент в дверь негромко, но настойчиво постучали.

Руслан вздрогнул, моментально заслоняя собой Даню, и тихо скомандовал:

Р: Войди.

Дверь приоткрылась, и в комнату скользнул Давид, тут же тихонько прикрывая её за собой. Он перевёл взгляд с напряжённого Руслана на кровать, где под одеялом неподвижно лежал съёжившийся рыжий парень.

Дав: Всё норм? — негромко спросил Давид, и в его голосе слышалось искреннее, дружеское беспокойство.

Руслан молча кивнул. Его лицо оставалось сосредоточенным, а взгляд — защищающим, не допускающим никаких лишних вопросов. Давид понимающе вздохнул. Он давно всё замечал, но не собирался лезть не в своё дело, особенно сейчас, когда Дане явно было плохо.

Дав: Короче, я так понимаю, ты снова с ним тут будешь? — Давид поправил воротник своей футболки и кивнул на дверь. — Мы сейчас на дискотеку собираемся всем отрядом идти, время уже поджимает, надо строить ребят. Администрации я скажу про тебя... Ну, придумаю что-нибудь.

Р: Спасибо, Дав. Я перед тобой в долгу, — тихо ответил Руслан, и в его глазах промелькнула искренняя благодарность.

Дав: Брось. Главное — присмотри за ним, — Давид ещё раз коротко глядел на Даню, затем ободряюще похлопал Руслана по плечу. — Если что-то понадобится, пиши. Я на связи.

Они переговорили ещё буквально полминуты о лагерных мелочах, после чего Давид тихо вышел. Вскоре за окном послышался весёлый гомон первого отряда, который под предводительством Давида потянулся к центральной площади. Шум голосов постепенно затих, сменяясь далёкими, глухими басами начавшейся дискотеки. Корпус окончательно опустел.

Руслан остался стоять посреди комнаты, погружённой в мягкий, полутёплый свет настольной лампы. Он повернулся к кровати и долго смотрел на Даню. Тот лежал неподвижно, уткнувшись носом в подушку, и тихо, мерно сопел. На его бледных щеках всё ещё виднелись мокрые дорожки от слёз, а пальцы судорожно сжимали край одеяла.

В груди Руслана поднялась такая лавина нежности и глухой боли за этого сломанного мальчика, что дышать стало трудно. Он тихо вздохнул, стаскивая с себя кроссовки, и аккуратно забрался на кровать.

Руслан лёг сзади, вплотную прижимаясь своим широким, горячим телом к спине Дани. Он собственнически накинул на него одеяло и обнял, укладывая свою тяжёлую, тёплую ладонь на его худой живот.

Руслан аккуратно притянул рыжего к себе ещё ближе, практически вжимая в свою грудь, делясь с ним всем своим теплом, силой и чувством абсолютной безопасности.

Даня во сне едва заметно вздрогнул, но не проснулся. Напротив, почувствовав родной запах и обволакивающее тепло Руслана, он тихо выдохнул, расслабляясь в этих руках, и уткнулся затылком в его плечо.

Р: Я с тобой, Кашин, — едва слышно прошептал Руслан в рыжую макушку, утыкаясь носом в его мягкие кудри. — Всё будет хорошо. Теперь я тебя не отпущу.

__________________________

Даня проснулся медленно. Тяжёлый, изнуряющий сон неохотно выпускал его из своих объятий. Первое, что он почувствовал — это оглушительное, концентрированное тепло, укрывающее его со всех сторон. Вторым ощущением стал родной, сводящий с ума запах сосны, речной воды и терпкого парфюма.

За стенами вожатской всё так же глухо и ритмично ухали басы дискотеки. Время ещё не вышло. Они всё ещё были одни.

Даня едва заметно шевельнулся, и в ту же секунду воспоминания о том, что произошло в туалете — о тошноте, слезах и собственном бессилии, — лавиной рухнули ему на голову. Ему мгновенно стало невыносимо, удушающе стыдно. Рыжий инстинктивно попытался сжаться ещё сильнее, отстраниться, спрятаться, но сильная рука на его талии напряглась, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр.

я это Куда ты бежишь? — сонный, хриплый шёпот Руслана прозвучал у самого уха Дани, заставив того вздрогнуть.

Вожатый приподнялся на одном локте, нависая над Даней. В полумраке комнаты его тёмные глаза блестели невероятно мягко, в них не было ни капли осуждения, злости или брезгливости. Только бесконечная, баюкающая нежность.

Руслан аккуратно взял Даню за плечо и медленно, бережно перевернул на спину, чтобы видеть его лицо. Даня моментально отвернулся, утыкаясь носом в подушку и пытаясь скрыть покрасневшие, припухшие после слёз глаза.

Р; Посмотри на меня, Даня, — тихо, умоляюще попросил Руслан.

Он протянул руку и ласково коснулся щеки рыжего. Его широкая, тёплая ладонь мягко огладила скулу, а большой палец нежно стёр невидимый след от слезы. Даня судорожно вздохнул, но всё-таки повернул голову, сталкиваясь со взглядом старшего.

Д: Прости... — едва слышно прошептал Даня, прикусив губу. — Прости, что ты всё это видел. Я мерзкий.

Р: Замолчи, — прервал его Руслан, но в его голосе не было строгости.

Вожатый наклонился и невесомо, безумно нежно поцеловал Даню в лоб. Затем его губы коснулись кончика носа рыжего, его закрытых век и, наконец, мягко прижались к щеке. От этих лёгких, зацеловывающих прикосновений у Дани внутри всё затрепетало, а из груди вырвался тихий, дрожащий вздох.

Р: Больше никогда, слышишь? Никогда не говори о себе так, — Руслан зарылся пальцами в его рыжие кудри, осторожно перебирая их и массируя кожу головы. — Ты не мерзкий, Кашин. Ты самый лучший. Ты красивый. До безумия красивый, глупый ты рыжий кот.

Руслан скользнул ладонью ниже, оглаживая шею Дани, а затем его пальцы аккуратно очертили острые, выступающие ключицы парня. Руслан делал это так бережно, словно Даня был сделан из самого хрупкого хрусталя в мире.

Медленно, не торопясь, Руслан сократил расстояние между их лицами и прижался своими губами к губам Дани. Этот поцелуй не был похож на предыдущие — в нём не было спешки или требования. Это было чистое утешение, обещание защиты и бесконечной поддержки. Руслан целовал его медленно, глубоко, делясь своим дыханием, словно пытался вдохнуть в Даню жизнь и вылечить всю ту боль, что скопилась у парня внутри.

Даня всхлипнул прямо в поцелуй, но на этот раз от облегчения. Он несмело закинул руки Руслану за шею, притягивая его к себе, и полностью растворился в этих ласках.

Руслан медленно отстранился, тяжело дыша, и лёг рядом, утягивая Даню на свою грудь.

Он крепко обнял рыжего, укрывая их одеялом до самых подбородков. Одна его рука продолжала медленно и успокаивающе гладить Даню по спине, очерчивая позвонки под футболкой, а губы то и дело касались его макушки.

Р: Мы со всем разберёмся, слышишь? — тихо шептал Руслан в рыжие волосы, пока Даня слушал ровный, сильный стук его сердца. — Я помогу тебе. Ты больше не один в этом кошмаре. Я рядом.

Даня сильнее прижался к его горячему телу, впервые за долгое время чувствуя, как внутри него затихает многолетняя буря. В объятиях Руслана ему больше не нужно было казаться сильным или идеальным. Ему просто было хорошо.

Д: Тушенцов... — едва слышно прошептал Даня, и в этом тихом обращении по фамилии, произнесённом его хриплым после слёз голосом, было столько робкого доверия, что у Руслана перехватило дыхание. — Ты слишком горячий.

Р: Грею тебя, глупый, — тихо усмехнулся Руслан.

Его дыхание коснулось чувствительной кожи на затылке Дани, заставив того сладостно зажмуриться. Руслан медленно скользнул ладонью под футболку рыжего, укладывая широкую, тёплую ладонь на его худой, напряжённый живот. Пальцы вожатого начали совершать медленные, успокаивающие круговые движения, мягко поглаживая кожу и помогая унять остаточные спазмы и боль.

Даня шумно, прерывисто выдохнул и наконец полностью расслабился, доверяя себя этим рукам. Он перехватил свободную руку Руслана своей, переплетая их пальцы. Контраст между их ладонями был поразительным: бледные, длинные и подрагивающие пальцы Дани и крепкая, покрытая тёмными татуировками ладонь Руслана.

Руслан повернул Даню к себе лицом. В полумраке вожатской его глаза казались бесконечно глубокими. Он бережно приподнял подбородок рыжего, заставляя посмотреть на себя, и принялся медленно, зацеловывать его лицо. Невесомый поцелуй в обе щеки, Руслан делал это с такой щемящей, благоговейной нежностью, словно пытался физически забрать себе всю ту боль и ненависть к собственному телу, которую Даня прятал внутри.

Р: Я никому тебя не отдам, слышишь? — прошептал Руслан прямо в губы Дани, обжигая их своим горячим дыханием. — И тебе самому себя обижать больше не позволю.

Даня всхлипнул, но это были слёзы облегчения. Он потянулся вперёд, сокращая последние миллиметры, и вовлёк Руслана в глубокий, неторопливый поцелуй. В нём не было спешки или дикой страсти — только тягучая, согревающая нежность, от которой кружилась голова. Руслан целовал его мягко, бережно придерживая за шею, словно боялся сломать.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Руслан уткнулся лбом в лоб Дани, тяжело и часто дыша. Он медленно перебирал пальцами рыжие волосы, лаская чувствительную кожу на затылке и заставляя Даню тихо, довольно мурчать от удовольствия.

Внутри Дани в эту секунду что-то окончательно надломилось. Вся эта слабость, изнуряющий голод, страх и стыд внезапно сгорели в одной-единственной, бешеной вспышке потребности. Ему жизненно необходимо было почувствовать себя живым. Почувствовать, что он здесь, в этих тёплых руках, и что всё это происходит наяву.

Он больше не мог терпеть эту медленную, баюкающую нежность. Ему нужно было больше. Гораздо больше.

Даня рванулся вперёд резко, отчаянно, ломая весь их неторопливый ритм, и снова увлёк Руслана в поцелуй. На этот раз — глубокий, неистовый, сильный. Он буквально впился в губы Тушенцова, сминая их со всей скопившейся внутри тоской и страстью.

Руслан удивлённо выдохнул прямо ему в рот, но среагировал мгновенно. Словно поддавшись этому безумному порыву рыжего, он перехватил инициативу. Одним плавным, сильным движением Тушенцов навис над Даней, легко опрокидывая его спиной на мягкие подушки и устраиваясь между его бёдер. Одеяло окончательно соскользнуло с кровати на пол, но они этого даже не заметили.

Руслан упёрся крепкими ладонями в матрас по обе стороны от головы Дани, полностью перекрывая ему любой путь к отступлению своим широким, горячим телом. Теперь рыжий лежал под ним — такой тонкий, хрупкий, задыхающийся, но смотрящий на вожатого с абсолютной, отчаянной готовностью отдать себя без остатка.

Руслан ответил на поцелуй с той же первобытной, долго сдерживаемой силой. Он целовал Даню жадно, глубоко, сминая его губы так, что у обоих в лёгких моментально закончился воздух. Даня хрипло, прерывисто застонал прямо в этот поцелуй, чувствуя, как кружится голова — теперь уже точно не от ушиба, а от чистой, концентрированной эйфории.

Его пальцы судорожно запутались в тёмных волосах Руслана на затылке, сжимая их, притягивая вожатого к себе ещё ближе, словно пытаясь буквально раствориться в его тепле.

В полумраке вожатской их силуэты казались единым целым. Руслан медленно оторвал одну руку от матраса и скользнул ладонью под футболку Дани. Его широкая, горячая ладонь обжигала бледную кожу спины рыжего, бережно очерчивая каждый позвонок, каждую острую лопатку и прижимая парня к своей груди так плотно, что между ними, казалось, не осталось даже воздуха.

Руслан взглянул на часы около лампы и тихо прошептал у Дани в шею, целуя его губами там, где кожа была особенно чувствительной:

Р: Нам осталось десять минут, но... я позже продолжу то, что начал.

Он задержал губы на его шее ещё на мгновение — лёгкий тёплый поцелуй, не больше — и Даня невольно сжал плечо в ответ, тихо простонав. Оба отстранились, нехотя отрываясь друг от друга: ни один из них не хотел прерывать этот хрупкий покой, но время напоминало о себе.

Руслан встал, поправляя растрёпанные волосы и задыхаясь лёгким вздохом:

Р: Придётся торопиться, — пробормотал он с полуулыбкой.

Даня повернулся на бок и вздохнул, ещё тёплый от близости. Шатен хмыкнул, глядя на него сверху, и в его взгляде сквозила мягкая насмешка и забота одновременно. Руслан подошёл, поднял Даню на руки — так же, как раньше — и усмехнулся:

Р: Что, мне тебя снова тащить как принцессу?

Он нёс его по коридору в комнату, где свет был слабее и тихо пахло древесиной. Было грустно, что за несколько часов им не удалось насладиться друг другом дольше, но у них ещё оставались важные разговоры. Кровать приняла рыжего, и Руслан нежно положил его на мягкие простыни, чмокнув в уголок губ перед тем, как уже было попытаться выйти.

Даня сдвинулся и, опираясь на локти, устремил взгляд в спину уходящего Руслана. Голос его дрожал, когда он сказал:

Д: Я не готов.

Тишина повисла. Даня втянул воздух и продолжил, быстрее, пока слова не упали с губ:

Д: Не готов ко всему этому сразу. Я... не могу разобраться в себе. Не уверен, что смогу сразу быть с тобой так, как нужно. Русь, я... впервые влюбился — в парня. И когда он ещё старше меня на шесть лет... я не знаю. Это странно, страшно и всё такое.

Руслан не двинулся, слушая. Его плечи стояли неподвижно, лицо было серьёзно-сдержанным. Наконец он произнёс тихо, хрипло, но спокойно:

Р: Дань, я понял. Не загоняйся. Я дам тебе время.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, затем добавил, чуть сдержанно:

Р: Но не играй со мной. Я не люблю игры, когда дело доходит до чувств.

Потом он улыбнулся, почти невзначай, без лишних эмоций:

Р: Доброй ночи, рыжий.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и тихо вышел, оставив Дану пространство и обещание — не требовательное, а тёплое: время и заботу, чтобы тот мог разобраться в себе. Даня остался на кровати, глядя вслед, и впервые за долгое время почувствовал, что страх разбавлен надеждой.