Глава 15 Море слёз и рождение Силы

И был день, и дошли до Эммануила вести, что тяжко болен Самуил, отец его, и лежит при смерти. И желает видеть сына своего, прежде чем отойдёт душа его. И опечалился Эммануил весьма, и неспокойно было на сердце его. И восстал он, и пошёл в Валем, и с ним — ученики его. И когда пришёл он к дому своему, встретила его Елена, со слезами.

И сказала она:

— Недолго осталось Самуилу, сын мой. Но слава Вышнему, ты успел, — ибо он ждал тебя.

И вошёл Эммануил в покои, где лежал отец его, и пал рядом с ним, и плакал, ибо чувствовал — близок час расставания. И открыл Самуил очи свои, и слёзы радости заструились по щекам его. И сказал он:

— Сын мой... Есть слово тяжкое, что храню я долгие годы. Но ныне не могу взять его с собою в землю молчания. Пусть не будет на мне греха, и не оставлю тебя во тьме, когда ты достоин света.

И сказал Самуил: не от небес сошёл ты, сын мой, но через великую тьму пришёл в этот мир. Была Елена девицей — и стала матерью не по воле своей, но по деянию руки, что не ведома Светом. Но когда тьма коснулась её плоти — Свет не отступил от её духа.

И Дух Святой был с нею в видениях её, и Любовь не угасла в её сердце. И она родила тебя не в страхе, но в вере. И воспитала тебя — не в памяти боли, но в знании, что Свет сильнее зла.

— Я верю ей, — сказал Самуил, — и потому жива она, и ныне ты стоишь передо мной, сын, ведомый Отцом Небесным, рождённый не от воли человека, но хранимый Светом.

И, сказав это, — изошла душа его в тишине.

И пал Эммануил на землю, и горько рыдал. Сердце его не могло вместить откровения сего. И не верил он, что земной отец его — тот, кто причинил зло его матери. И поднялся он, и обратился к Елене:

— Скажи мне, кто отец мой?

И объял её страх, и не могла она вымолвить ни слова. Но, взяв себя в руки, рече:

— Не хочу называть имени того, сын мой. Но истинно говорю тебе: всё, что видела я во снах, было от Вышнего. Ты сам знаешь, что ведомы мы были рукой Божией. Больше не скажу. Но благодарна я, что истина вышла на свет, и снят с сердца моего тяжкий камень молчания.

Услышав откровение сие, оставил Эммануил учеников своих с матерью, и удалился в пустыню. Ибо велико было горе его, и откровения, принятые от Самуила, были невыносимы.

И шёл он долго, пока не отступили силы его, и не осталось ни города, ни людей — только он, песок и небо. И взывал, и кричал, и плакал Эммануил, поднимая голос свой в пустыне, и звал к Небесам, и взывал ко Всевышнему, и сердце его стонало в утробе.

И, простирая руки свои, возопил он в небо:

— Отец! Зачем Ты оставил меня? С именем Твоим на устах иду я между людьми и возвещаю истину, что вложена во мне. Но кто послушает слова мои, когда узнает, чей я сын по плоти? Разве не по слову Твоему идёт душа моя? Зачем же теперь молчишь Ты, когда сердце моё рвётся, и голос Твой нужен мне более дыхания?

— Зачем внушил Ты матери моей утешение, что Дух Святой коснулся чрева ее и благословил, если это не так? Зачем даровал мне силу, чтобы исцелять и учить, если я сам изнемогаю под тяжестью сомнений?

И воззрел он вокруг себя, и узрел куст терновника, что рос среди песка. И вспомнил, как некогда через терн явился Свет Маориэлю, — и побежал к тому кусту. И пал он на колени, и обхватил тот куст руками, и молвил в слезах:

— Вот терн, через который Ты говорил с Маориэлем. Покажи же и мне лик Свой. Разве не Твоё Слово ношу я в чреве духа своего? Разве не Тебя ищет сердце моё, как земля — дождя?

Если я недостоин — скажи. Но если я Сын Твой — говори же со мною, да не разорвётся сердце моё в молчании Твоём!

Но не было ответа Эммануилу. И ветер шёл мимо него, и солнце склонялось к ночи, и вновь вставало, но не пришло ему знамение. И долго сидел он у терна, и дух его был в изнеможении. И когда не осталось уже сил — сорвал с куста несколько острых стеблей, и соткал из них венец, — и возложил на главу свою. И потекли по лицу его струи крови. И, не восстав ещё с земли, где кровь его смешалась с пылью пустыни, взглянул на терн, что всё ещё стоял пред ним, как молчаливый свидетель скорби. И стал он загребать песок вокруг куста тернового — и руками, и локтями, и ногтями, — и копал всё глубже и глубже, и шире становилась яма вокруг куста того. И не ведал он, что ищет: то ли корень терна, то ли корень своего страдания. И с каждым движением усиливался стон его, и дыхание его было прерывисто, и слёзы, и пот, и кровь капали в раскалённый песок. И с каждым новым взмахом рук его, как молот по камню, произносил он одно:

— Море слёз... Море слёз... Море слёз...

И погрузился он в это деяние, как в молитву, ибо руки его молились так же, как и сердце. И остановился он в конце от изнеможения, и пал он на землю, и дыхание его стало тихо, и сон глубокий объял его. И земля приняла его, как мать — сына усталого, и небо взирало на него в молчании, ибо тишина Божия — тоже есть ответ.

И очнулся Эммануил после долгого сна. И тяжело было пробуждение его, как у души, вернувшейся из мира безвременья. Открыл он глаза — и узрел: у ног его простиралось море. И дивился весьма, ибо вчера ещё не было здесь воды, но лишь песок да терн колючий. И встал он, шатаясь от изнеможения, и подошёл ближе, и опустил ладонь в воду. И провёл пальцами по губам своим — и вкусил соль. Но не мог сделать и глотка, ибо вода была чрезмерно солона, и всякий язык, коснувшийся бы её, познавал не утоление, но слёзы.

И в тот же миг вспомнил он слова свои вчерашние:

— Море слёз... море слёз... море слёз...

И понял, что не аллегория то была, но пророчество, что явилось плотью пред очами его. И печаль вновь сжала сердце Эммануила. И ходил он по берегу — молча, как в трауре, и молитва его была тяжка, как камень на груди. И восстали мысли в уме его, как буря на море:

— Как мне далее жить? Ибо кто может вынести бремя такое? Если Слово моё воплощается столь буквально, и если Море слёз может стать плотью, — то что станется с сердцем моим, если не отступит от меня скорбь?

И принял он решение: пойти в глубины этого моря и обрести там свой покой. И вступил в воду солёную. И шагал всё глубже, и дно морское было под ногами его, и не останавливался он, пока вода не достигла уст его. Но тут случилось странное: вода оттолкнула его — как бы не желая принять его в утробу свою. И стала она поднимать его, вопреки воле его. И не мог он более идти вниз, но лёг на волны, и тело его было поднято, как дитя на руках матери. И колыхала его вода, и была она тепла, и не резала больше солью.

И понял он в тот час:

Слёзы не даны, чтобы топить, но чтобы держать.

И возопил в сердце своём:

— Отец... Ты не оставил меня, но держал всё это время — в невидимом.

Я звал Тебя через боль, но Ты говорил — тишиной.

Я падал — а Ты ловил.

Я роптал — а Ты молчал,

ибо Любовь Твоя — не в шуме, но в глубине.

И лежал он на воде — как на ладони, и душа его оттаивала. И вышел Эммануил на берег, и снял одежды свои, и лёг на песок — чтобы обсохнуть и дать покой телу своему. Он вдохнул глубоко солёный воздух моря, и дыхание его стало медленным, как дыхание земли, что отдыхает после дождя. И чувствовал он всем телом своим тепло солнца: оно касалось его мягко, как матерь гладит чело спящего младенца. И кожа его ощущала, как каждая капля солёной воды испарялась, оставляя соль — как печать былого страдания. Ноги его чувствовали жар песка, и, когда разгребал он его, открывалась прохлада глубин. И радовалась плоть его прикосновению этой прохлады — как душа радуется тишине после великого плача. И вдыхал он солёный воздух, и ветер с моря входил в него, как сам мир входил в его дыхание. И хотя глаза его были закрыты, он «видел» — не глазами плоти, но взором сердца: синеву неба, свет диска солнечного, что согревает. Уши его внимали звукам пустыни и волн: каждый шорох, каждый перекат воды был как зов — не извне, но изнутри, как голос забытой памяти. Руки его перебирали песчинки, и знал он — у каждой из них есть имя и история. И если бы мог заговорить песок, поведал бы он древние истины, забытые сынами человеческими.

И дивился он всему, что происходило. Как возможны сии знамения, если Всевышний ни разу не говорил с ним так, как говорил с пророками древности? Не было в жизни моей ни куста, что горел, ни огня, ни грома, ни голосов с неба. Ни ангела с мечом, ни светозарных видений. Но был — внутренний голос. Было — знание без доказательства. И была — совесть, не отворачивающаяся от истины. А это — и был Бог. Он был не в громах — но в дыхании. Не в молниях — но в тишине. Не в чуде — но в намерении. Не в Небе — но в моём сердце.

И вспомнил он слова матери своей — Елены, что с детства с любовью и трепетом повторяла ему:

— Ты — от Духа. Свет сам тебя избрал прежде, чем было дыхание твоё.

И понял он, что её вера была не просто утешением, но семенем силы, что пустило корни в душе его. Не голос с неба, не знамения, не сны, — но её непоколебимая вера стала корнем его Древа.

И сказал в сердце своём:

— Если бы она усомнилась, не стоял бы я ныне здесь.

И вспомнил он, как однажды в детстве спросил у неё:

— А если я не Сын Божий?

И она ответила:

— Тогда ты станешь им.

И понял он теперь, что её слово стало плотью его. Ибо она уверовала прежде, чем он уверовал в себя. И её вера стала его Словом. А Слово — стало деянием. И пошатнулся он от боли, что пронзила дух его.

— Вот почему молчал Ты! Не потому что Ты далеко, но потому что нет Тебя вне. Ты — во мне. С дыханием моим, с верой моей, с любовью моей. Я взывал к Тебе — но не знал, что голос мой и был тем голосом, который хотел я услышать. Я творил — и думал: Ты творишь. Но сила исходила от веры, что жила во мне. Совесть — была звездой, что вела меня в ночи. Любовь — тканью, из которой соткан мир, и из этой ткани я творил своей волей, ибо знал, что Бог стоит за моей спиной, — и не знал сомнения в себе.

И тогда пал он на колени, и прошептал, словно из самой глубины бытия:

— Нет Тебя вовне... Но Я есть. Тебя нет, но — Я есть. Я есть Эммануил.

Я — Эммануил!

И Я — есть! Я осознал! Отец-Бог и Сын — едины и одно!

И понял он:

— Если бы Вера и Воля моя были не крепче скалы, разве мог бы я прикоснуться к боли другого и облегчить её? Разве может река течь, не имея русла? Разве будет свет — светом, если сомнение закроет ему путь?

И открылось ему великое таинство:

— Вера — не ожидание, что случится, а знание, что уже есть.

— А воля — мост между сердцем и проявлением.

И уразумел он:

Не чудо творит человека святым, но человек, ведомый Любовью и Верой, творит чудо — как дыхание, без усилия и без страха.

И тогда понял Эммануил:

Я — не избранный,

Я — первый, кто познал истину.

Не исключение, но образ того, кем может быть каждый, кто пробудится от сна.

Я — не ищу Бога, но раскрываю Его.

Я не жду чуда, но — живу им.

Я не верю — Я знаю.

И наполнился Эммануил великой тишиной, что стала вдруг — радостью. И почувствовал он в теле своём лёгкость неведомую, как будто сброшены были все бремена мира. И проснулась в нём сила — не как гром, но как свет разлился по жилам его. И побежал он — босыми ногами по песку, как дитя, играющее в утреннем свете. И когда приблизился к воде — не остановился, ибо ноги его несли, и бежал он — по глади моря, что до сего часа было Морем Слёз.

И дивился он, как послушно вода держит его, как не тонет он, но как бы танцует над волнами. И смеялся — не как пророк, но как мальчик, что вновь обрёл своего Отца. И плескался, и пел, и восклицал:

— Я есть! Я есть! Я есть!

И в ту самую пору пришли ученики его: искали они его в пустыне, ибо сердце их было в страхе великом за Учителя своего. И узрели они, как Эммануил, играя, бежит по глади моря, — и был он радостен, как отрок. И подбежали к берегу, и воззвал один из них, именем Малхион:

— Учитель! Как творишь ты сие?

И рече ему Эммануил:

— Просто беги. Доверься воде — и удержит она тебя. Если сомнению поверишь — будет по вере твоей.

И разбежался Малхион от берега к волнам — и пал в воды морские, яко камень; и, как вода была солона и плотна, держала его. Но не мог он встать: сидел на воде, барахтаясь. И смеялись ученики, видя то, — и сам Учитель смеялся. И сказал Эммануил:

— Сомнения ещё живут в сердце твоём. Веруй всем сердцем — и узришь новое. Время твоё придёт, когда дух закалится. Будь прост, как дитя, — и лёгок, как дыхание.

И, онемев от чуда, но воспламенившись радостью, оставили остальные ученики одежды свои и бросились в море — каждый, как мог, без страха: кого вода возложила ничком, кто лежал, кто сидел на волнах; и всякого вознесла радость неземная, и смех их был чист, как смех детей. И наполнились сердца их весельем, ибо видели Учителя своего таким, каким не видели прежде: не как пророка, но как человека, что познал свою суть.

И тогда сказал Эммануил:

— Будьте как дети. Ибо дети суть Боги — не знающие тьмы. Ибо их сердца — чисты, и их радость — вера без слова.

И когда вышли из воды Эммануил и ученики его, и сели они у огня в тишине великой, открыл он им сердце своё и рече:

— Слушайте, братья мои, скажу ныне слово нелёгкое. С младенчества жил я, как знающий себя Сыном Божиим: так верила мать моя, Елена, ибо сны и знамения были ей. И не имел я сомнения: верою её укреплялся дух мой, и чудеса творились легко — не мною единым, но как бы Сам Бог вёл и поддерживал меня. Ибо, видя непоколебимую веру матери, и я не колебался, и рука моя была тверда — не ради славы, но ради помощи страждущим, и никогда во зло.

Но пришёл день, и в час последний отец мой, Самуил, отверз тайну, скрытую доныне: не от святого явления зачала Елена, но рукою злой и сильной. И когда уразумел я это, отчаяние объяло дух мой; и не находил я силы жить, и взывал о смерти, ибо не хотел быть обманом ни для вас, ни для тех, кто следует за мною.

Когда ходил я — то в пустыне, то в горах, то среди людей многочисленных, — и взывал к Отцу Всевышнему, и искал гласа с небес, — но небо молчало. И в тиши глубокой услышал я наконец голос — и узнал: то был голос мой, что говорил со мною из сердца, с того дня, как я начал творить милость. Не для славы — но для нуждающихся; не для гордости — но для правды.

И открылось мне:

Нет Бога — вне.

Нет избранных — среди людей.

Но Бог — в нас, и избран тот, кто сам избирает Свет.

Потому говорю вам: каждый из вас — не меньше меня. Не родословие делает сына Божьим, но Вера и Любовь, и Совесть чистая, и Воля, соединяющая с Истоком. Вы ищете Бога? Обретайте Его внутри: там престол Его. И если совесть ваша светла, и путь ваш праведен, и любовь живёт в вас — вы Сыны Света.

И ещё рече:

— Если уверуете, что можете, — знайте, что уже достигли. Если устремления сердца чисты, — свершится. И да не будет в вас страха: когда Любовь водит — воля творит, а Вера знает, что уже есть.

И внимали ученики слову Учителя, и крепчал дух их с каждым изречённым словом. И было молчание — как море без ветра, и огонь шептал, и звёзды свидетельствовали. И уразумели они: путь им — не вне, но внутрь; и от внутреннего — к делам.

И встал Андрон и рече:

— Не оставлю света сего.

И отвечал Фома:

— Верую — и не буду более сомневаться.

И сказал Эммануил:

 — Творите в тишине без страха, без чванства, но ради любви и правды.