Глава 3 Тени Храма

С малых лет пребывала Елена в храме Господнем, и воспитана была в страхе Божием и в делах добрых. Приучалась она к труду, молитве и служению, и душа её возрастала в кротости.

И была она усердна во всяком деле, и рук её касалось благословение: шитьё было чистым, как снег на вершинах, а голос её был тих, как журчание вод в тени садов. И возлюбили её все, кто видел её, ибо лицо её излучало свет, и в слове её не было высокомерия, но было благоразумие.

И вот, по прошествии многих лет, когда возраст её приблизился к зрелости, восхотела она узнать истоки свои, и стала вопрошать старших и мудрых в храме, говоря: «Скажите мне: кто были родители мои? Как звался отец мой? И откуда мать моя? Почему не знаю я тех, кто дал мне жизнь?

И было сказано Елене: «Обратись к Захарии, ибо он — свидетель начала твоего пути. Он ввёл тебя в храм, когда ты была мала, и знает всё, что было прежде».

И пошла Елена к Захарии, священнику праведному, и склонилась пред ним с уважением, и рече: «Отец мой, скажи мне об истоках моих. Кто были родители мои, и откуда я?»

И отвечал ей Захария со вздохом, и в голосе его была мягкость, и в очах — свет памяти: «Когда тебе исполнилось три года, ты осталась сиротой, ибо отец твой и мать твоя отошли ко снам отцов своих. И принял тебя под опеку Самуил, дальний родственник отца твоего, из дома Хаэлинова. Он и привёл тебя в храм, дабы ты возрастала в чистоте и наставлении. Отец твой звался Елеазар, а имя матери твоей — Мариам. Они были люди праведные и благочестивые. И, взглянув на Елену с мягкостью, Захария продолжал, говоря:

«Отец твой, Елеазар, был муж праведный, спокойный в речах и твёрдый в делах. Он трудился честно, не ища выгоды, и не удерживал хлеба от просящего. Двери дома его были открыты для странника, и стол его не знал скупости. Если кто приходил с болью — он внимал. Если кто был в нужде — он делился. Он не возвышал себя над бедными, но считал их братьями по плоти и судьбе. А Мариам, мать твоя, — была как сад, изливающий благоухание на всех, кто приближался. Слово её лечило, а руки её были утешением для малых и старых. Она приносила пищу в дома вдовиц, и мыла ноги утомлённым. Она знала травы и молитвы, и не раз возвращала жизнь больным, которых другие уже оплакали. Женщины называли её сестрой, а дети — матерью, даже если не были её кровью. Они оба — Елеазар и Мариам — жили просто, но сердце их было велико. И когда узнали, что Мариам понесла в старости —возликовала вся округа. Родители держали тебя на руках с трепетом, и слёзы их были слезами благодарности. Но дни их уже клонились к закату, и было им суждено отойти прежде, не оставив тебе живой памяти о себе, — лишь благословение и доброе имя.

И выслушала Елена слово Захарии, и долго молчала, не прерывая тишины. Сердце её было исполнено движения, но лицо её было спокойно, как вода в чаше. И, склонив голову, рече: «Благодарю тебя, отец мой, ибо ныне знаю, откуда я. Не осталось мне ни отца, ни матери, но осталась мне память о них — через слово твоё. И да будет имя их благословенно в устах моих».

И, поклонившись Захарии, возвратилась она в келью свою. И, когда осталась одна, села у стены, и положила руки на колени свои, и смотрела долго в огонь лампады. И думы её были тихи, как вечерняя тень, и горечь её была светлой, как вино, пролитое на жертвенник. И вознесла она молитву — не громко, но всей душой, говоря: «О Вы, что дали мне жизнь, о отец мой Елеазар, и ты, мать моя Мариам, если слышите вы, знайте: жива я, и чисто сердце моё, и несу я честь рода вашего в тишине и послушании. Не ведаю лиц ваших, но чувствую тень рук ваших надо мною, когда склоняюсь в молитве. И если воля Божия была такова —да будет благословенна. Я принадлежу Ему, и к Нему направлены шаги мои». И слёзы её были не как поток, но как роса на траве: не для боли, но для жизни. И от той ночи ум её стал глубже, а дух — чище, и знала она: путь её — не случаен.

И был свидетель того разговора Захарии и Елены некто Тимон, из племени Левия, служитель храма, человек ревностный по уставу и строгий в делах обряда. И услышал он имя Елеазара, и сердце его смутилось, ибо помнил он, как некогда Елеазар, в скорби великой и в унижении, отвратил лицо своё от Дома Божия, и более не приносил жертв на алтарь, и не входил во врата собрания Асраэлева.

И посчитал Тимон: «Неправеден тот, кто уходит от Господа в горечи своей, и не должно дочери его быть при святилище. И поспешил он из храма, и направился к дому первосвященника Рувима.

И, войдя, склонился пред ним и рече: «Слушай, господин мой Рувим, первосвященник Господень. Есть нечто, что должно быть ведомо тебе: при храме воспитывается дева Елена, и есть свидетельство, что она — дочь Елеазара, мужа, отрёкшегося от Бога Асраэлева и покинувшего Дом Божий в старости своей. Разве может таковая оставаться в святилище, и жить среди святых сосудов?» И продолжал Тимон, говоря с жаром в голосе: «Да, Елеазара нет уже среди живых, равно как и жены его, Мариам, —они отошли к праотцам своим. А дева Елена осталась сиротой, воспитываемой в храме, как подобает дочери Асраэля. Девица сия была приведена в храм не по велению свыше, но по человеческой слабости. Ибо Самуил, сродник её по отцу, не ведал, как воспитывать чадо малое, три года отроду было ей тогда. И, не справившись с попечением, привёл он её ко вратам святилища, дабы отдать на воспитание, не ведая, что будет потом. И вот уже девять лет она пребывает при храме, служит и возрастает в молитве. И есть в ней кротость и тишина; но разве сие отменяет корень её? Разве девять лет омовений и пения псалмов стирают то, откуда она произошла? Не сказал ли Закон: "Да будет семя свято пред Господом"? Я не обвиняю деву — но путь её да будет рассмотрен. Ибо не должно быть в храме сомнительного плода, дабы не было скверны среди стана Асраэля.

Вот, ты сам знаешь: Елеазар, муж некогда праведный, в гневе своём оставил собрание Асраэля и не пришёл более во святилище. Если так поступил он — разве подобает дочери его возрастать в доме Божием и быть при алтаре, где пребывает святыня?»

И когда выслушал сие Рувим, сердце его не дало ответа сразу, но взор его стал тяжёл, и тень сомнения легла на дух его. И взглянул Рувим на Тимона — внимательно, но без явного волнения. И голос его был ровен, но холоден, как вода в тени скал. И рече он:«Я выслушал слово твоё, Тимон. Ты принёс весть — и ты не утаил её. Если угодно будет Богу совершить возмездие над чадом этим —не сомневайся, так и будет. Воля Всевышнего — не наша воля, и не наш суд определяет, кто достоин храма».

И замолчал он. А когда Тимон вышел из покоев священника, лицо Рувима изменилось, и сжались губы его. И гнев, давно спящий, поднялся, как зола под дыханием ветра. И прошептал он, глядя в сторону, будто в прошлое: «Вот, снова имя Елеазара. Он, что восстал на порядок и хулу вознёс на святилище, и отвернулся от алтаря, когда я — по закону — отверг его жертву. Разве не было правды в том, что я сделал? Разве не требовал закон, чтобы приносил жертвы тот, кто даёт плод дому Асраэля? А он — бесплоден. Он сам знал это. И вместо покаяния — гордыня. Вместо смирения — упрёк. Отказался от собрания, отвернулся от храма, и сделал себя мучеником — в собственных глазах».

И сжал Рувим руки, и лицо его помрачнело. И подумал он зло в сердце своём о Елене, но не изрёк этого вслух. Лишь сказал про себя: «Не будет чада его в храме. Не останется корень тот при святом месте. Я вырву росток сей — но так, чтобы никто не сказал: рука моя сотворила сие». И замыслил Рувим в сердце своём зло, и прикрыл беззаконие своё одеждами праведности. Ибо, как гроб окрашенный, был он пред народом — но внутри был полон гнили и жестокости. И под покровом ночи, когда всё вокруг умолкло и сторожа уснули, вошёл он во внутренние покои, где спала Елена, дитя невинное, служительница храма, не знавшая иного мира. И разбудив её, гласом тяжким сказал: «Встань, дева, ибо ныне начнётся очищение твоё». И видела она лицо его в полумраке —не как лицо пастыря, но как лик чужой. И затрепетало сердце её, и не знала, в чём вина её, но чувствовала страх.

«Знаю, что Захария поведал тебе об отце и матери твоих, но не открыл он всей правды. Отец твой, Елеазар, был праведен — пока не стал гордым. Когда не приняли жертвы его — ибо не имел он потомства, он разгневался на Бога и народ Его, и отвернулся от святилища. Не приносил более приношений, и не входил в собрание. Он предал закон — и был отвержен». «И было мне видение: видел я душу его, горящую в пламени, где взывал он, прося прощения, но не было ответа ему. Только один путь оставлен ему — через тебя, Елена, да будет искуплён грех его. Ты — последняя надежда рода его. Ты должна страдать, дабы искупить грех отца своего. Без боли нет очищения, без муки — нет прощения». И, взяв сосуд глиняный, разбил его о землю и рассыпал осколки у её ног. И приказал ей встать коленями на черепки, и пребывать так до утреннего петуха. И сказала она, плача: «Господин мой, чем согрешила я, что обрела такую долю? Разве не достаточно служения моего?» Но он не слышал слов её —ибо в сердце своём не имел милости.

И сказал: «Ты искупишь вину рода своего. И если утаишь сие — будет прощение. А если поведаешь кому — падёт гнев божий на тебя и весь род твой». И с тем ушёл он, оставив дитя в страдании и страхе, в одиночестве среди святых стен. И знали камни, и знала ночь —но Елена молчала.

И осталась Елена одна, в тёмных покоях храма, на коленях своих, на осколках глиняных, что впивались в плоть её и проливали кровь. И плакала она горько, не о том, что тело её страдало, но о том, что душа её была ранена глубже. Ибо не чувствовала вины за собою, и не понимала, за что так жестоко обрушена боль на неё. И дыхание её было сбивчиво, и грудь её сжимал страх, а в сердце её звучал один лишь вопрос, несказанный, но прожитый: «Господи... за что?» И всё же, среди слёз и боли, держалась она за мысль одну — не напрасны страдания её, что ради спасения отца своего несёт она муки эти. И если душа его обретёт покой — да будет воля на ней исполнена. И когда петух запел свою утреннюю песнь, и ночь отступила пред светом, упала она на землю от слабости, и уснула крепким сном, дабы тело её начало исцеляться, и слёзы — иссякли.

Никому не поведала Елена о том, что было с ней в ту ночь. Ибо сердце её было сжато страхом, а уста её — запечатаны страхом ещё большим. Но трудилась она, как и прежде, и молилась усердно при святилище, взывая к Богу словами горящими, о прощении отца своего, и всего рода своего, и о том, чтобы дана была ей сила пройти путь сей скорбный, что лёг на плечи её детские. И вот прошли три дня. И на третью ночь, когда все уснули, вошёл Рувим снова — под тенью ночи, всё тем же шагом тихим, но сердцем полным злобы.

В руке его была жестокость, а на устах — тень лжи. И сказал он Елене: «Встань, и обратись к стене. Открой спину свою. И не дерзай издавать ни звука, ибо гнев мой будет сильнее, если нарушишь слово моё». И не ведала Елена, что ждёт её, но сердце её дрожало, как лист на ветру. И повиновалась она — не от слабости, но от страха. И тогда снял он с себя ремень кожаный, обшитый камнями драгоценными, и поднял руку свою, и начал бить её — удар за ударом. И каждый камень оставлял след, и каждая грань — резала плоть её, и кровь проливалась — алая, как знак невинности растоптанной. И когда слетели все камни с ремня, разъярился Рувим, и обратил ярость свою на саму деву. И сказал он с гневом: «Ты виновна, что ремень мой разрушен. Ты осквернила инструмент очищения. И ныне — собери все камни и вставь их обратно, как было, да будет наказание твое завершено».

А потом взял он масла и мази, и смазал её раны — не из милости, но чтобы скрыть следы от чужих глаз, дабы не узрел никто, что под священными одеждами храма бьётся тело измученное, и душа, переполненная страданием.

И когда Рувим покинул покои её, и тишина вновь наполнила храм, кинулась она на ложе своё, и, стиснув зубы, плакала неистово, так что слёзы лились из очей её, как дождь с неба. И взывала она к Богу в сокрушении духа своего: «Господи! Почему сие постигло меня? Чем согрешила я, дитя сирое, чтобы ненависть и муки легли на меня, как сеть на беззащитного? Разве не Тебе я служу с младенчества? Разве не чисто сердце моё? Разве не руки мои творят труд благочестивый, и уста мои не поют славу Твою? Почему же молчит небо, и отчего Ты, милостивый, отвратил лицо Своё от меня?» «О, как может тот, кто близок к Тебе, иметь в сердце своём жестокость? Как в руках его — сила, что падает на слабого? Где справедливость Твоя, Господи? Где укрытие моё, если даже дом Твой не стал мне защитой?

Ах, отец мой! Кто защитит меня, если сам Бог молчит, и молитвы мои, как ветер, уходят в пустоту, и никто не отвечает мне?»

И молилась Елена, и взывала, пока не иссякли силы её, и не уснула она сном тяжёлым, на ложе своём, среди слёз. И только дыхание её тихое свидетельствовало, что жизнь в ней ещё есть.

И в иные ночи, возвращался Рувим тайно — когда сторожа сменялись и лампы угасали; и не было суда в доме, что именовался святым, и не было у неё двери, за коей могла бы укрыться. И потому молчание стало её единственной оградой.

И было так, что увидел Барух, наставник Елены, как изменилось лицо девицы. И помрачнел лик её, и исчезла с него улыбка прежняя, и взор её стал тяжёл, и не было в походке её той лёгкости, что прежде с нею была, как ветер в саду. И спросил Барух Елену, говоря:

«Скажи мне, дитя, не постигла ли тебя болезнь? Почему грусть в очах твоих, и тело твоё не летит, как прежде, но склонено, будто несёт оно тяжесть невидимую?»

И смутилась Елена от слова его, и улыбнулась, но в очах её стояли слёзы, что не пролились, ибо сердце её сдерживало поток. И сказала она: «Со мною всё хорошо, учитель мой.

Не тревожься обо мне, ибо ничего не нужно мне, кроме как быть полезной и послушной».

Но Барух не отступил, ибо сердце его чутко было, и видел он, что душа девицы сокрыла нечто великое. И вновь спросил он с мягкостью: «Почему так изменилась ты, Елена? Где свет твой, что был в тебе, и куда ушла та радость, что, как утро, сияла на лице твоём?»

И снова сдержалась Елена, и впервые во дни жизни своей солгала, дабы укрыть боль свою. И сказала: «Снился мне сон тяжкий в ночи минувшей, и смутил он дух мой, и омрачил мне день сей. Но всё минуется». И, сказав это, опустила взор свой, и более не сказала ничего.

И было в ту ночь, когда тьма легла тяжким покрывалом, а звезды, как свидетели небесные, молчали в отдалении, Елена, утомлённая трудами, почивала на ложе своём в тишине кельи своей. Спала она не крепко, ибо боль жила в теле её, и спина её ещё хранила следы бичевания —рана не зажила, ибо истекала кровью даже в час покоя. И вот, под покровом ночи, когда все врата были затворены, и никто из людей не видел, вошёл в келью её — он, Рувим. Тот, кто именовался святым, тот, кто стоял пред алтарём, и кто должен был быть щитом для беззащитных. Но сердце его давно отпало от Бога, и глаза его были полны тьмы, а совесть его умерла в нём, как дерево, сожжённое изнутри. И узрел он девицу, лежащую на чреве своём, смиренную, обнажённую в страдании. И не трепетал он. Не отвратился. Но возжелал, как зверь, алчущий добычи, и пал над нею. И когда дрогнуло сердце Елены, и страх, как кинжал, пронзил её, и крик едва сорвался с уст её, он сдавил ей уста словом лжи: «Ты соблазнила меня видом своим. Ты — виновна. Ты — причина греха моего».

О, ложь мерзкая! О, богохульный язык! Как смеет он, что стоял в святилище Господнем, срывать с себя маску святости и покрывать мерзость свою словами, как гноем?

И насытив беззаконие своё, Рувим-первосвященник, пришёл в себя, и сердце его не сокрушилось, но ожесточилось. И, дабы сокрыть мерзость свою, начал он обвинять Елену в нечестии. И рече ей с видом гнева святого:— Ты — соблазн, и не я согрешил, но ты увлекла меня видом своим. Ты — как Ева в саду, прельстившая. На тебе грех мой, и ты понесёшь наказание. И говорил он с ней долго, и хитры были слова его, ибо, хотя виновен был он, но речами своими уловил душу девы. И вселил в неё страх и стыд, и началась дрожь в теле её, и не знала Елена, где правда, а где ложь, ибо была молода и невинна сердцем.

И, вознесшись в ярости своей, начал он наносить ей удары в живот, жестоко, без пощады, чтобы не было вопля, чтобы плоть её не стала свидетельницей, и кровь её не взывала к небу. И от силы ударов упала Елена на землю, и померкли очи её, и дыхание отошло, и была она, как мёртвая. И дышала едва. И тело её было недвижно. И только душа её взывала к Небесам, не словами — но самой болью своей. А Рувим склонился над нею, как вор над телом ограбленного, и, убедившись, что она жива, ушёл прочь —тихо, холодно, не обернувшись, закрыв за собой двери, как закрывает человек гробницу, в коей он похоронил свою совесть.

О, если бы гром прогремел в ту ночь! О, если бы земля разверзлась! О, если бы ангел с мечом пылающим положил конец злодеянию! Но не было ни знамения, ни кары. И мрак остался мраком, а святыня — поруганной.

И было утро. И солнце едва поднялось над горами, и луч его коснулся стен храма, но в келье Елены был мрак, ибо душа её не знала света. И когда открылись очи её, и память вернулась, и вспомнила она ночь минувшую —вся суть её разразилась горьким плачем. И не могла остановить рыданий своих, ибо боль была велика. Не телом только страдала она, но самой душой своей —растоптанной, изувеченной, опозоренной не по вине своей. И взывала она, в безмолвии кельи своей, шепотом разрывающим сердце: «Господи...Зачем оставил Ты меня? Зачем отвернул лик Свой, когда рука злодея простёрлась на меня? Разве я не служила Тебе с детства? Разве не была я послушна? Разве не слагала я день за днём молитвы к Тебе, с верой, с трепетом, с любовью?» «И вот — посрамлена я. Опозорена перед Тобой, ибо называл он имя Твоё, совершая беззаконие. И назвал он меня падшей, и кто мне поверит теперь, если сам первосвященник рек это среди стен храма Твоего?» «Не место мне более в храме, где сандалии мои касаются порога, освящённого теми, кто чист...А я — не чиста. Не по вине своей, но кто узнает это? Кто скажет за меня слово? Кто заступится, если молчит небо?» «О, если бы взял Ты жизнь мою! Да будет смерть моя свидетельством. Да будет кровь моя — жертвой не за грех, но за неправду, что укрыта под ризами святого. Да прекратится дыхание моё, но пусть истина не умрёт со мной».

И пала она ниц, лицом в прах, и только слёзы текли на пол холодный, как елей, проливаемый без сосуда. И так лежала она доле — в безмолвии, ожидая или смерти, или знамения.

И пришёл Рувим в покои свои, и, затворив двери, долго сидел во мраке, и мрак был не только в комнате его, но и в сердце. И не взывала совесть его, ибо была она давно предана забвению, но страх поднялся, как змея, и жал его изнутри, ибо подумал он: «А что, если возопиет дева? Что, если откроет уста свои, и покажет народу раны свои, и будет посрамление моё раскрыто?» И замыслил он зло —не ради раскаяния, но ради прикрытия злодеяния своего.

И призвал он к себе Баруха, воспитателя Елены, мужа доброго, искреннего и не ведающего о тьме священника. И рече ему Рувим с притворной строгостью:

«Вот что глаголет Закон. Сирота, воспитанный при храме, когда достигает двенадцати лет, больше не может пребывать в стенах святилища, ибо окончено над ним обучение и воспитание. И если он мужеского пола, может быть посвящён в служение и пребывать при храме до конца дней своих. Но если дева —то не разрешено ей оставаться среди нас. Ибо закон не дозволяет девушке служить в храме по достижении лет зрелых. Так повелено отцами нашими, и так исполняется из поколения в поколение».

Внемли, Барух, воспитаннице нашей, деве Елене, в скором времени исполнится срок —и по прошествии трёх седмиц достигнет она возраста двенадцати лет. А посему, по уставу, не может она более пребывать в ограде храма, ибо закон древний и не переступаемый. Да не останется Елена, дева зрелая, при святилище, но да будет возвращена в дом отцов своих или в дом сродника её Самуила. Он муж праведный, от дома Хаэлинова, что привёл её в трёхлетнем возрасте к нам. И может он принять её вновь под кров свой, дабы она была ему помощницей.

«Итак, послушай заповеди моей: пойди в дом Самуила, и скажи ему:"Вот дева Елена, воспитанная в храме, в послушании и в страхе Божием, в трудах и в молитвах. Готов ли ты принять её ныне под сень дома своего? Или, если воля твоя иная, возьмёшь ли ты её себе в жены —дабы не осталась она вне удела, и имя её не было поругано в народе?"»

«С сим вопросом ты пойдёшь. И возвратишься ко мне, принеся ответ от Самуила. Не медли, ибо срок мал, и день её исхода из храма приближается».

Так говорил он, дабы отстранить Елену, дабы скрыть бесчестие своё, и изгнать девицу из храма, чтобы молчание навсегда легло на устах её. И лицо его было спокойным, но сердце кипело трусостью, и разум его плёл коварство, словно паук плетёт сеть свою во тьме.

И прежде нежели отправился Барух в дом Самуила, восхотел он узреть Елену, дабы возвестить ей волю священства, что вскоре окончится её пребывание в храме Господнем, ибо близилось время, когда должно ей было отступить от приюта святыни и вступить в удел женский, как повелевает закон. И пришёл он к ней —в келью, где Елена пребывала в тишине, сидя у стены, руками обняв колени, а очи её взирали в точку без света. И был в лице её — покой страшный, и голос её — будто отдалённое эхо, едва дышащее.

И говорил ей Барух с лаской: «Елена, возлюбленная в народе, я принёс тебе слово. Скоро, по уставу древнему, оставишь ты сии стены, и окончится для тебя время воспитания. И если будет воля сродника твоего —Самуила, мужа благочестивого и праведного, да возьмёт он тебя в дом свой —под сень и покров. Если же не пожелает он сего, то будет найден тебе супруг из собрания сынов Асраэлевых, муж достойный, дабы ты имела удел, и имя твоё было в чести». И внимала Елена словам его без волнения, ибо душа её давно не принадлежала плоти, и уши её слышали, но сердце молчало.

И вдруг —едино слово проникло в неё, как утешение: «Самуил». И вспомянула она руки его добрые, и очи — полные заботы, и голос — лишённый гнева. И тихо, не поднимая взора, произнесла: «Неужели Господь всё же внял молитве моей, и узрел страдание моё? Неужели близок конец дней горести моей?.. Хоть бы воля Самуила была благосклонна, и принял бы он меня в дом свой, дабы знала я, наконец, что такое покой и жизнь в уповании. Хоть бы раз — заснуть, не вздрагивая, и проснуться — не в страхе». И, взглянув на Баруха, улыбнулась она слабо, и рече: «Да будет мне по слову. Я не восстаю против воли Божией, ибо ведомо мне, что всё, что было, — не без очей Его. И благодарю Господа за годы, что послал Он мне в людях добрых, и за то, что был ты ко мне милостив, Барух. Да воздастся тебе за заботу твою». И ушёл Барух с сердцем смущённым, ибо видел он, что в лице её — не радость, и не детская тревога, но печать великой скорби, какой не носит дитя невинное. И сказал он в сердце своём: «Да будет Самуил мудр и прозорлив, ибо дева сия нуждается не в муже, но в прибежище, и в руке милостивой».

И отправился Барух в дом Самуила, и было утро ясное, и ветер едва трепал листья смоковниц, росших у ограды дома. И нашёл он Самуила, во дворе дома его, занятого плотницким делом, и строгал он доску миртовую, и пела стружка под рукой его, и лицо его было задумчиво, но светло. И, приблизившись, возгласил Барух: «Мир тебе, Самуил, из дома Хаэлина, муж праведный и благочестивый. Я, Барух —из числа наставников при храме, и прибыл к тебе с поручением важным от имени первосвященника Рувима».

И, когда Самуил положил в сторону инструмент свой и вытер руки полотном, Барух пересказал ему всё: и о завершении срока Елены в храме, и о древнем постановлении, по которому дева, достигшая двенадцати лет, должна отойти от служения, и либо быть взята в дом кровным сродником, либо быть выдана в брак по закону Асраэля. И о праве Самуэля —либо принять её вновь в дом свой, либо взять её себе в жёны, если будет на то воля обоих.

И слушал Самуил молча, не прерывая, и, когда всё было сказано, вздохнул глубоко и рече:

— Я не готов к браку ни в сердце, ни в разуме своём. Ибо пока Елена возрастала при Храме, я вступил в союз брачный; и было мне дано счастье — краткое, как свет свечи в ночи. Жена моя, сердцу любимая, отошла прежде времени от болезни, и оставила дом мой в тишине; и остался я вдовцом, тяжело несущим утрату свою. Горе моё ещё живо во мне — как пепел, что скрывает тлеющее пламя. Не остыла постель моя от тепла её, и ещё храню я голос её в памяти своей. Как могу я ныне, вопреки правде сердца, войти в союз брачный, когда любовь прежняя не окончена во мне? И продолжил, с особым благоговением:«Но к Елене сердце моё исполнено заботою. Я уже принимал её в дом свой, и несу бремя за неё, как за дочь. И ныне, если дева хочет быть под моей защитой, я приму её с честью. Не как супруг —но как опора и стена. Да не будет она одинокой, и да не коснётся её зло. В дому моём она найдёт покой. Да будет это известно тебе и священству». И склонил голову свою в знак решимости, а лицо его озарилось светом тихим. И возвратился Барух в стены храма, и нёс в сердце своём весть добрую.

И пришёл Барух ко вратам святилища, и вошёл в покои первосвященника Рувима, и, преклонив колени, изрёк слово своё, не утаив ни единого: «Да будет ведомо тебе, Рувим, что я исполнил повеление твоё и достиг дома Самуила, из рода Хаэлина. И передал я ему слово, как ты повелел мне, об участи девы Елены, воспитанной при храме с трёх лет от роду. И выслушал Самуил, и ответил мне с кротостью и разумением:

"Я овдовел, и скорбь моя свежа, и не готов я к браку, ибо ещё не отболело сердце моё. Но как принял я однажды Елену с матерью её Мариам в дом свой, так приму её и ныне — не как супруг, но как отец, и буду ей защитой, и будет дом мой для неё в покров и утешение."

Сие изрёк он, и утвердил слово сие искренне». И умолк Барух, и взглянул на Рувима, дабы узреть, как воспримет тот волю Божию, изречённую устами праведного. И ответил Рувим: «Такова воля Самуила? Пусть будет по ней. Но пусть знает он: тот, кто берёт на себя тяжесть —несёт и ответ за то, что принял в дом свой.

—Деве сей ещё не исполнилось полно двенадцати лет. Осталось три седьмицы по счёту календаря, да будет срок сей соблюдён до последнего дня, как велит закон наш. Ибо порядок есть порядок, и не от нас он, но от древних времён. Пусть пробудет она в храме ещё три седьмицы, да приготовится к исходу. А ты —пойди и возвести ей сие: что время её здесь приближается к концу, и скоро врата откроются пред нею, и мир примет её в объятия свои».

Но прежде, нежели девица Елена отлучится от стен храма сего, подобает мне — как наставнику — возложить на неё слово благословения. Ибо не всякий день выходит воспитанник из места святого, и не без напутствия должны быть её стопы в мире внешнем. Пойди, и приведи её в покои мои к вечернему часу, когда служба окончится». И, услышав это, поклонился Барух, не подозревая зла, ибо на лице Рувима был лик мира и голос — кроток. И пошёл он исполнять повеление. И вот, когда настал час вечерний, и лампады тускло горели меж колонн, и ветер нес лёгкое курение благовоний по залам, вошла Елена в покои первосвященника, покорно склонив главу и очи свои. И предстояла она ему, как агнец пастырю, не зная, что пред ней не пастырь, но волк. И Рувим взирал на неё, и была в лице его улыбка, а в сердце его — яд. И рече он, с тоном наставническим: «Елена, дочь Асраэлева, тебе суждено скоро оставить обитель сию, и вступить в путь иной, и ты не дитя более, но дева, призванная к служению в жизни мирской. И прежде, чем ты ступишь за врата сии, должна ты выслушать слово мое и понести благословение его. Сядь, Елена, и внимай».

И сел он напротив неё, и тень от лампады падала на лицо его, так что не могла Елена ясно разглядеть очей его, но в голосе его уже слышалось что-то глухое и зловещее. И начал он слово своё, что было не наставлением — но сетью.

«Ты многое носишь в сердце своём, Елена. И есть вещи, что не должны быть изречены никому. Ты была воспитана при храме, ты знаешь — что сказанное необдуманно может стать мечом, и не только для тебя, но для тех, кто рядом с тобою. Ты — сосуд. И сосуд не должен трескаться от гнева или боли, но хранить то, что в нём — молча».

И приблизился он ближе. «Если ты скажешь что-либо о том, что было — или что ты, быть может, вообразила, не поверят тебе. Ты — сирота. А я — первосвященник. Между словом твоим и словом моим изберут слово моё. Ибо власть дана мне, и ты знаешь, откуда она. Даже если бы ты возопила —кто услышал бы тебя? И если б услышал — кто поверил бы тебе?» Елена, слыша сие, побледнела и сжала руки свои, ибо сердце её уже знало, чего боится разум. И не было в ней дерзновения ни возразить, ни встать.

А Рувим продолжал: «Я скажу тебе больше, Елена. Если ты скажешь —ты опорочишь не меня, а себя. Тебя назовут искушённой, тебя обвинят в дерзости, и у Самуила, что принял бы тебя с честью, остынет сердце. Ибо кто пожелает деву с пятном на имени, даже если пятно то — незримое?» И замолчал он. И наклонился к ней и рече: «Ты знаешь, о чём я говорю. Сохрани же молчание своё, как обет пред Богом. И понеси тайну сию, да не выйдет она за стены твоих уст. И да будет это — благословение моё. Ибо тот, кто хранит молчание — не погибнет». И, сказав сие, отпустил он Елену. А она вышла — как тень, и только в сердце своём взывала: «Господи, если Ты — есть, услышь, ибо я не могу кричать. Воззри, ибо я не смею поднять очей. Приди, ибо я не знаю дороги из этой тьмы».

И уединилась Елена в келье своей, и смолкли слова уст её пред людьми, но душа её взывала с криком неслышимым, и плач её поднимался ввысь, как жертва сокрушённая. И пала она ниц пред светильником, и, закрыв лицо своё рукавом одежды, рыдала долго, и слёзы её пропитали землю под ней. И в безмолвии ночи, в горькой молитве своей, воскликнула она:

«О, Всевышний! Где Ты был, когда тьма вошла в святилище Твоё и руки, что должны благословлять, стали бичом и позором? Где были ангелы Твои,

что стоят у врат праведных, и стерегут чистоту детей Твоих? Почему Ты не преградил путь злу? Почему Ты не сокрушил руку насильника, что осмелился коснуться чада Твоего под сенью алтаря? Разве я не была верна Тебе с юности своей? Разве не в страхе и трепете служила я в храме Твоём день и ночь, неустанно молясь, неустанно трудясь, держа в сердце только Тебя? Почему же я —не развратница, не нечистая, но дева, ищущая света —познала такую тьму?»

И боль сжала грудь её, и глаза её затуманились от слёз, и в отчаянии рече: «Как взирать мне теперь в лицо Самуилу, человеку доброму и праведному, когда душа моя покрыта стыдом? Как идти мне в дом его, как принять ласку, когда не могу сказать правды и не смею вымолвить того, что сокрыто? Неужто весь путь мой был только к этой бездне? И как жить теперь? С чем стоять пред Тобою, Боже?» И вновь пала она на землю, обессиленная от рыданий. «Если Ты молчишь, Господи, дай мне молчание моё нести, и силы не сойти с ума, и надежду, когда тьма говорит, что света нет...»

И уснула Елена сном тяжёлым, не от мира сего, но от изнеможения сердца своего и боли плоти, что несли на себе бремя не по летам её. И не было в ней силы ни плакать, ни взывать, ни держать мысль —ибо всё в ней сокрушено было, и тело её, и дух её, и надежда её.

И было так, что во глубине сна, в ту ночь, когда сердце Елены было обнажено болью, и плоть её стонала от ран, было ей видение. И как бы снята была с неё вся тяжесть — душевная и телесная — и очутилась она не на земле, но в ином месте, непостижимом разумом. Вокруг не было ни стен, ни горизонтов, ни звуков, но всё было светом — не ярким и не ослепительным, но мягким, как утренний туман, как дыхание облака. Свет исходил не извне, но словно жил внутри самого простора, и не отбрасывал теней, ибо не было в том месте ни страха, ни печали.

Она не видела никого, но ясно ощущала рядом Его присутствие, святое и непостижимое. Оно не имело лица, не изрекало слов, но Елена знала его так, как дитя узнаёт мать: через сердце. И было это Присутствие — не гневом, не судом, но любовью безмерной, которую не знал до того её истерзанный дух.

И сердце ее пребывало в покое как в прибежище, и душа её, израненная и уставшая, была наполнена, как чаша — водой живой. И в том покое было знание, что не рождалось от учения, но исходило от самого Источника Жизни. Это было — пребывание в Боге, и любовь Его окружала её, как плащ — путника в ненастье.

И уразумела она в себе:

это — Живое.

Это — Любовь, не имеющая меры и конца.

Это — есть Бог.

И сказала она в тишине, не громко устами, но духом своим:

«Я не одна. Ты — здесь. Ты не вне меня, но во мне дышишь.

Ты не явился мне как человек, и не говорил со мною как человек говорит, но я познала Тебя.

И не хотелось ей возвращаться назад, ибо радость того пребывания была совершенной. Но пришло к ней, не голосом, но сердечным знанием, что ей надлежит идти обратно: «Вернись. Ибо ты несёшь свет, и мир ожидает".

И уразумела она, что свет, в котором пребывала, — не свет солнца, но сияние благодати. И что это чувство в сердце её — есть путь, коим Бог ведёт. И с того момента она знала, что внутренний отклик — станет ей компасом, верным путём, не изменяющим.

И вышла Елена из этой обители, как из чрева — возрождённая. И очнулась в келье своей, и ночь всё ещё покрывала Храм Эледара. Но свет остался в ней, и была тьма побеждена. И прикоснулась она к телу своему — и не было язв, ни следов боли, кожа её была чиста, как у новорождённого, дыхание — лёгким, а слёзы — сладки, как утешение от Самого Бога.

И восстала она с ложа своего, озарённая светом внутренним, и поняла: Видение было не сном, но откровением. Господь посетил её. И милость Его простирается не только на душу, но и на плоть — дабы явлено было, что жив Бог.

И облеклась она в одежды свои, и лик её был ясен, и шла она, как и прежде — молчалива и скромна. Но в духе её уже не было сокрушения, но крепость, что даётся тем, кто прошёл огонь и вышел из него нетленным.

И настал день, назначенный с начала времён, и исполнилось Елене двенадцать лет. И было тою же порой, что должно было ей —по уставу при Храме —покинуть священные пределы, и вступить в путь жизни своей вне стен святилища. И вышло повеление от первосвященника Рувима, да будет исполнено сие, и предано Елене — в руки Самуила, сродника её, дабы обрел он деву под опекой своей.

Скромны были проводы, но плач слышался в покоях, ибо любима была Елена всеми, кто жил и трудился с ней. Сияние её духа было утешением, а кротость её — наставлением без слов. И скорбели воспитатели, и дети плакали, ибо как свет уходил из храма —чистый, тихий, невидимый, но согревавший сердца.

И стояла Елена в одежде простой, без венца и без злата, но лик её сиял, и очи её были глубоки, как озеро, видевшее и бурю, и зарю. И шла она прочь от Храма, не оборачиваясь, дабы не узреть даже в тени — лик того, кто омрачил её юность, и не дать памяти своей укорениться в боли. И была душа её тверда, не от ожесточения, но от решения —не дать злу ни последнего взгляда, ни последнего вздоха.

С нею же в путь был послан Барух —верный и чистый сердцем. И шёл он рядом, молча охраняя деву, и нес на устах своих слова благословения, дабы в дороге не коснулись её остатки тьмы. И так приблизились они к вратам дома Самуила —того, кто некогда уже принял её под кров своей милости, и ныне — вновь раскрыл двери дома, дабы дать ей покой, которого жаждала душа её.

И пришла Елена ко вратам дома Самуила, и узрел он её издали —и сердце его встрепенулось, яко у отца, видящего дитя своё, возвращающееся из долгого изгнания. И поспешил он к ней, и, простершись в объятии, обнял Елену крепко, словно желал закрыть от неё весь прежний мрак, дабы скрыть под сенью ладоней своих. И в ту же минуту, как легла голова девицы на грудь его, разразилась она плачем горьким, тяжёлым, как сама боль её. И слёзы её лились без удержу, ибо почувствовала она — впервые за многие лета —что рядом с ней не враг, но защитник. Но было в том плаче не только облегчение, но и мука: ибо не могла Елена изречь того, что терзало сердце её, и не смела поведать словом ни единым о беззаконии, что сокрыто было во мраке храма.

И, стоя в стороне, взирал Барух, и сердце его сжалось, ибо видел он —не от радости сей плач, но от боли, что ищет выхода, но не находит. И подошёл он ближе и рече Елене:

«Девица, ты знаешь, сколь близок я был тебе во дни при храме. И ныне говорю тебе с открытым сердцем: не бойся меня, и знай, что бы ни приключилось с тобою —ты найдёшь во мне помощника и заступника. Не отвращусь я от тебя, ни словом, ни делом, но буду тебе опорой, сколько мне дано от Бога».

И, обратившись к Самуилу, рече:«Ты человек праведный, и ныне дом твой станет крепостью для сей девицы. Но если нужда будет в доме твоём, или будет Елена в беде, или тяжело станет на сердце твоём —знай, что Барух рядом, и руки мои не ослабеют, дабы помочь тебе. Молю — прими это слово моё, как обет любви, не телесной, но духовной, как брат твой и как друг девицы сей». И, благословив их, взирая в очи Елены с теплом, простился Барух с ними и ушёл в тишину, оставив за собой путь света.