Глава 2: Тени родовых башен

В то же самое утро, когда солнце окончательно взошло над долиной, на другом конце аула, в просторном и богатом дворе дома Бархоевых, вовсю кипела жизнь. Слышался звон медной посуды, служанки торопливо раздували угли в огромных самоварах. Фатима, близкая и самая верная подруга Дарины, помогала старшим женщинам разносить горячий чай и свежие лепешки гостям Асланбека. Она то и дело бросала полные тревоги и страха взгляды на массивные деревянные ворота подворья.

Фатима была единственной во всём ауле, кто знал о тайных, запретных чувствах Дарины и Заура. Именно она на протяжении последнего года тайно передавала их короткие записки, караулила у родника и покрывала подругу перед строгими родственниками. Теперь её сердце было не на месте. Она видела, как к дому стягиваются люди Тамерлана, и понимала: кольцо вокруг влюбленных сжимается с каждым часом.За длинным деревянным столом, покрытым дорогими коврами, восседал сам Асланбек Бархоев — суровый, крепкий старик с окладистой седой бородой и тяжелым взглядом, под которым замолкали даже самые дерзкие молодые джигиты. Напротив него, вальяжно откинувшись на подушки, расположился Тамерлан. На нём была идеального кроя дорогая черная черкеска из тончайшего сукна, а на поясе тускло, но грозно поблескивал фамильный кинжал в массивных серебряных ножнах, украшенных чернью.

Тамерлан говорил громко, уверенно, его тонкие губы то и дело кривились в самодовольной, хищной усмешке человека, привыкшего покупать всё, что ему приглянется.— Я даю за Дарину лучшее подворье в нижней долине, тридцать кровных кобылиц и триста голов отборного скота, Асланбек, — звучным, раскатистым голосом произнес Тамерлан, не спеша отпивая горячий чай из армуда. — Наш союз укрепит границы твоих земель. Твоя дочь будет ходить в лучших шелках, привезённых купцами из самого Стамбула, и ни в чём не будет знать отказа. Но до моих ушей дошли нехорошие, грязные слухи. Люди шепчутся, что около твоих нижних конюшен в последнее время слишком часто ошивается этот нищий оборванец Заур. Мне бы очень не хотелось, чтобы тень этого безродного пастуха пала на честное имя моей будущей жены. Разберись с этим, старик.

Асланбек тяжело, со страшной силой опустил свою огромную ладонь на дубовый стол. Фарфоровые чашки жалобно звякнули, часть чая выплеснулась на скатерть. Наступила гробовая тишина.

— Заур в этом ауле — никто и звать его никак, — отрезал старик Бархоев, и его серые глаза сузились до едва заметных щелей, источая ледяную ярость. — Он лишь смотрит за моими лошадьми, потому что его покойный отец когда-то был хорошим наездником. Моя дочь Дарина знает своё место, чтит традиции нашего рода и беспрекословно уважает волю своего отца. Завтра на совете старейшин мы окончательно ударим по рукам, Тамерлан. И назначим точный день свадьбы. Объяви об этом своим людям.

Фатима, стоявшая в этот момент у самых дверей кунацкой с тяжелым медным кувшином воды, едва не выронила его из дрожащих рук. Сердце девушки ушло в пятки. Она поняла, что время вышло. У Дарины и Заура больше не было недель или месяцев — у них оставались считанные часы, чтобы спасти свою любовь, или навсегда потерять друг друга. 

Весь следующий день Дарина провела словно в тяжелой, изнуряющей лихорадке. Она не находила себе места, принималась за домашнюю работу, бросала её, невпопад отвечала на вопросы матери и Фатимы. Время тянулось невыносимо, мучительно медленно, словно издеваясь над ней. Каждая минута казалась вечностью.

Когда багровое солнце наконец начало стремительно клониться к горизонту, окрашивая бескрайний небосвод в густой, угрожающий пурпурный цвет, Дарина поняла: пора. Она накинула на голову самый темный, невзрачный платок, дождалась, пока старшие мужчины уйдут на вечернюю молитву в мечеть, и незаметно, тенью выскользнула из дома через дальний проход заднего двора. Она бежала, не разбирая дороги, путаясь в длинном подоле платья, направляясь прямиком к ущелью, туда, где на самом краю крутого обрыва высилась полуразрушенная башня.Эта древняя сторожевая башня одиноко стояла здесь уже несколько веков. Ветер в этом месте свистел с особой, дикой яростью, поднимая круговороты пыли и швыряя сухие листья в серые каменные стены.

Дарина, тяжело дыша и держась за колющее сердце, взбежала по полуразрушенным каменным ступеням и ворвалась внутрь темного, холодного строения.

— Заур! Заур, я здесь! — громко позвала она, но ответом ей был лишь заунывный, леденящий гул горного ветра в пустых бойницах.

Внутри башни никого не было. Сердце девушки бешено, испуганно заколотилось в груди, словно пойманная птица. Она испуганно осмотрелась по сторонам, вглядываясь в полумрак. Около узкого бойничного окна, прямо на сером гранитном выступе, где обычно они оставляли друг другу весточки, лежал небольшой плоский камень. Под ним отчетливо виднелся край белого, сложенного вдвое листка плотной бумаги.

Дарина бросилась туда, едва не упав на неровном полу. Дрожащими, ледяными от страха пальцами она подняла тяжелый камень и развернула листок. Глаза её заметались по строчкам. Это было короткое прощальное письмо, написанное торопливым, размашистым, но до боли знакомым почерком Заура:

«Дарина. Прости меня, если сможешь, и никогда не поминай лихом. Я ухожу из нашего аула навсегда, за дальний перевал, и больше никогда сюда не вернусь. Моя гордость и моя нищета не могут жить под одной крышей с твоим великим именем. Не ищи меня, не трать слезы и не жди — это бесполезно. Стань хорошей, послушной женой тому достойному человеку, которого выбрал для тебя твой отец. Так будет лучше и безопаснее для всех нас. Забудь меня, как забывают плохой сон».

Плотный листок бумаги беззвучно выпал из её ослабевших пальцев, плавно опустившись на грязный каменный пол. Дарина почувствовала, как земля стремительно уходит у неё из-под ног, а воздух в груди застывает сплошным ледяным комом, не давая сделать даже вдоха. Лицо её стало белым, как полотно.Она словно безумная бросилась к выходу из башни, подбежала к самому краю смертоносного обрыва, вцепилась руками в холодные камни и со всей силой своего отчаяния закричала в пустую, темнеющую глубину ущелья:

— Заур! Зау-у-р! Вернись! Не оставляй меня!

Но вековые горы молчали в ответ. Снизу, по разбитой, каменистой дороге, ведущей далеко за пределы долины, уже никого не было видно. Заур исчез, растворился в наступающей ночи, оставив после себя лишь разрушенные надежды, разбитое девичье сердце и короткий клочок бумаги, который с этого дня навсегда разделил их жизни на «до» и «после».