ГЛАВА 8. ЦЕНА ВЫСТРЕЛА

Тяжелые, размеренные шаги наемника хрустели по битому стеклу всего в полуметре от нашего укрытия. Этот звук — сухой, надвигающийся, неумолимый — вибрировал у меня в барабанных перепонках. Боевик двигался профессионально, проверяя каждый угол. Времени на размышления, сомнения или страх просто не осталось. В воздухе отчетливо пахло порохом и нашей потенциальной смертью. Между тем, чтобы остаться лежать и получить пулю в упор, и призрачным шансом на спасение был секундный зазор. Жизнь Джоанны, которая испуганно дышала мне в шею, и моя собственная сейчас зависели исключительно от мышечной памяти и твердости моей руки.

Я резко, на чистом адреналине, выкатилась из-за массивного дубового стола на спину. Раненое плечо обожгло новой волной боли, но я заблокировала её на периферии сознания. Правая рука, уже освобожденная от оков цивилизованной жизни, мгновенно вскинула «Глок», который я всегда носила в скрытой кобуре.

Боевик среагировал мгновенно, но я оказалась на долю секунды быстрее. Он даже не успел опустить ствол своего укороченного автомата. Два коротких, глухих выстрела слились для человеческого уха в один сплошной хлопок. Рука не дрогнула. Девятимиллиметровые пули Экспансивного действия пробили черную тактическую маску точно в районе переносицы, не оставив ему ни единого шанса. Огромный наемник рухнул навзничь, как подкошенный, глухо и грузно стукнув тяжелой экипировкой о дорогой паркет ресторана. Осколки стекла под его телом жалобно звякнули и затихли.

— Минус один, — хладнокровно зафиксировал мой мозг.

Паника? Страх? Их не было. В моменты, когда воздух пропитывался едким запахом пороха и теплой, солоноватой кровью, во мне мгновенно просыпалась та Анна, которая выжила в Афганистане. Та девочка, которая научилась дышать сквозь пыльные бури и считать секунды между разрывами снарядов. Первобытный, хаотичный животный инстинкт уступал место ледяному, расчетливому профессионализму военной выучки. Эмоции отключились, как ненужный тумблер. Мир вокруг замедлился, сузившись до размеров прицельной сетки.

Из серой, удушливой дымовой завесы в глубине зала показался второй боевик. Он действовал грязно: вел хаотичный, яростный огонь на подавление, вслепую поливая очередями ресторанные столики, чтобы прикрыть отступление выживших подельников.

Я плавно, без единого лишнего движения перенесла прицел «Глока» на новую мишень. Дыхание замерло на полувыдохе. Раненое левое плечо при каждом микродвижении обожгло новой, пульсирующей порцией боли, но я жестко проигнорировала её, вытеснив на периферию сознания. Хладнокровный выстрел. Тяжелая пуля с глухим хлопком пробила ему колено. Боевик дико взвыл, моментально теряя опору и заваливаясь набок. Его автомат повело в потолок. Пользуясь его секундным раскрытием, я тут же добила его вторым, выверенным выстрелом в шею — точно в уязвимое место чуть выше жесткого среза бронежилета. Он рухнул, захлебываясь собственным криком.

Третий нападавший, сообразив, что быстрый штурм полностью провален, а его группа ликвидирована, резко развернулся. Он попытался петляющим рывком добежать до разбитого панорамного окна, чтобы скрыться в темноте нью-йоркского переулка. Я не собиралась давать ему уйти. Логика боя требовала не оставлять свидетелей за спиной. Я поймала его убегающий силуэт в прицел, зафиксировала мушку и трижды, с одинаковым интервалом, нажала на мягкий спуск. Все три пули легли идеально кучно, прошив спину в области лопаток и раздробив позвоночник. Наемник тяжело, по инерции повалился грудью прямо на острые осколки витринного стекла, мгновенно заливая пол под собой темной, густой кровью.

Оружие замерло в моих вытянутых руках. Внутренний счетчик зафиксировал: три цели, три трупа. Опасность в зале была временно ликвидирована, но вой сирен на улицах Манхэттена становился всё ближе.

Тишина обрушилась на ресторан так же внезапно, как и хаос. Плотный дым от шашек начал медленно рассеиваться, поднимаясь к потолку. Из коридора, ведущего к VIP-кабинам, наконец прорвались Доминик и Алекс. Их пушки были наготове, лица искажены яростью и запредельным адреналином.

Доминик первым делом впился лихорадочным, сканирующим взглядом в полумрак заваленного щепками зала. Увидев Джоанну — испуганную, бледную, но живую и абсолютно невредимую, — он заметно, всем телом выдохнул. Его вечная, непроницаемая каменная маска лидера клана Моретти на долю секунды дала глубокую трещину, обнажив глухой, человеческий страх за сестру. Потеряв прежнюю осторожность, он быстро пошел в нашу сторону, размашисто перешагивая через распластанные трупы боевиков. Алекс двигался чуть левее, профессионально прикрывая тыл и контролируя противоположную, затянутую дымом сторону зала.

Именно в этот критический момент я периферийным зрением заметила едва уловимое движение у стены.

Второй наемник, которому я несколько секунд назад прострелила шею, вопреки всем законам анатомии был еще жив. Захлебываясь собственной густой кровью, хрипя и клокоча, он судорожно, на чистом упрямстве и предсмертном адреналине поднимал зажатый в руке пистолет. Черный ствол замер, нацеленный точно в спину Доминику Моретти.

Доминик, ослепленный секундным облегчением от спасения сестры, шел вперед и физически не видел надвигающейся угрозы. Алекс двигался под слишком острым углом и из-за перевернутого кожаного дивана просто не успевал заметить этот смертоносный жест.У меня было ровно две секунды. Две секунды между жизнью и новой смертью.

В моей голове со скоростью молнии пронеслись и взвесились все возможные варианты. Я могла просто забиться обратно под массивный дубовый стол. Спрятаться в тени, притвориться испуганной барышней, потерявшей сознание от шока и боли в раненом плече. Позволить умирающему наемнику спустить курок.

Доминик Моретти погиб бы на месте или получил тяжелое, смертельное ранение. Наша сложная, едва начавшаяся общая история закончилась бы прямо здесь, на залитом кровью паркете Трайбеки. Моя главная жизненная тайна осталась бы запечатанной, а его опасные ищейки навсегда исчезли бы из моей нью-йоркской жизни. Я спасла бы себя и свой хрупкий покой.

Но рядом со мной на полу сидела Джоанна. Девушка, которая только что беззвучно молилась в темноте, до боли прижимаясь спиной к стене. Девушка, которая совсем недавно в этом ресторане искренне улыбалась мне и хотела помочь. Если её брата убьют прямо на её глазах, её чистый мир в одно мгновение рухнет и превратится в такую же выжженную, мертвую пустыню, как и мой собственный.

А еще я просто физически не умела бросать людей на расстрел. Слишком хорошо, слишком остро на подсознательном уровне я помнила, каково это — быть преданной и оставленной умирать.

Выстрелить сейчас означало официально, собственноручно подписать себе приговор. Этот выстрел вдребезги ломал мою кристально чистую, годами выстраиваемую легенду. Обычные писательницы из Бостона не умеют с ледяным спокойствием зачищать закрытые рестораны от профессиональных штурмовиков. Они не знают баллистики, не умеют стрелять навскидку и держать тяжелое боевое оружие так, как держу его я. Доминик в ту же секунду получил бы все прямые подтверждения своих самых худших, самых детальных и опасных догадок на мой счет.Я сделала выбор.

Я выпрямила руки, фиксируя «Глок» в безупречной тактической стойке. Мой взгляд сфокусировался на голове хрипящего наемника.

Хлопок.

Пуля с поразительной, снайперской точностью вошла боевику точно в висок. Его рука с пистолетом бессильно упала на пол. На этот раз окончательно.

Доминик резко развернулся на звук выстрела, мгновенно оценив траекторию пули и труп у себя за спиной. Затем его тяжелый, грозовой взгляд медленно переместился на меня.

Я всё еще стояла на коленях среди битого стекла. Моя черная бархатная водолазка на плече была насквозь пропитано кровью. Пальцы крепко, без единого намека на дрожь, сжимали боевой «Глок-19», от ствола которого поднималась тонкая струйка сизого дыма. В моих глазах не было ни капли страха. Только ледяная, мертвая пустота человека, который вернулся на свою настоящую войну.

Маски были сорваны. И мы оба это знали.Я сделала глубокий, рваный вдох, силясь протолкнуть воздух сквозь вставший в горле ком. Едкий, удушливый запах пороха, выжженного тротила и соленого железа мгновенно заполнил легкие, окончательно вытесняя из памяти остатки аромата сладкого мятного чая и мирной жизни. Время, которое во время перестрелки казалось застывшим, тягучим и текло как густой мед, резко, словно сорвавшись с тормозов, вернулось к своему обычному, бешеному нью-йоркскому ритму. В ушах оглушительно зазвенело.

Я упрямо, цепляясь пальцами за край перевернутого стола, поднялась на ноги. Дикую, пульсирующую боль в левом плече я заблокировала усилием воли, хотя от каждого удара сердца в руку словно вонзали раскаленные спицы. Пол под туфлями опасно кренился и уходил из-под ног, но я заставила себя выпрямиться и стоять ровно. Мои глаза лихорадочно, на чистом военном автомате начали сканировать разгромленный, усеянный осколками и гильзами зал ресторана. Параноидальные рефлексы беглеца, вбитые в меня годами ближневосточного ада, снова взяли верх над здравым смыслом.

«Пути отступления. Просчитай пути отступления, Анна. Живо», — стучало в моей голове тяжелым, набатным ритмом.

Мозг профессионально, по пикселям разбирал геометрию помещения. Основной вход полностью заблокирован телами наемников и грудами разбитого стекла триплекс — там слишком открытая, простреливаемая зона, чистое палево для любого, кто решит дождаться полицию. Служебный ход в конце коридора, откуда секунду назад так вовремя вышли Доминик и Алекс? Нет, там до сих пор клубилась плотная дымовая завеса, и я совершенно не знала внутренние ходы этой части здания, можно легко попасть в тупик.

Окна кухни? Да, это вариант. Единственный жизнеспособный шанс. Если прямо сейчас пробраться через служебные помещения и моечные, можно выбить раму и выйти в глухой, темный переулок Трайбеки. А дальше — затеряться в геометрии дворов, поймать случайную попутку на Вест-Сайде или уйти подземкой...

Я сделала короткий, осторожный шаг назад, все еще намертво сжимая «Глок» в опущенной, потяжелевшей руке. Но мое израненное тело решило иначе. Черный бархат вечернего платья на плече уже стал мокрым, тяжелым и липким от бьющей ключом крови. Потеря была слишком сильной, критической для того, чтобы бежать.

Мой внутренний навигатор начал стремительно сбоить. Картинка перед глазами опасно смазалась, поплыла углами, а далекие неоновые огни ночного Манхэттена за разбитым окном закружились в безумном, тошнотворном танце. Силы уходили из меня вместе с теплом.

В этот момент Доминик уже был около нас. Его огромная, массивная темная фигура выросла передо мной так близко, словно неприступная гранитная скала, заслонив собой весь остальной разрушенный мир. Он тяжело дышал. Я физически видела, как его грозовые, почти черные в полумраке глаза стремительно сканируют пространство: мое разорванное окровавленное плечо, зажатый в пальцах пистолет с дымящимся стволом, мою профессиональную тактическую стойку, которую невозможно подделать.

В его жестком взгляде больше не было вопросов, сомнений или загадок — там читалось абсолютное, ошеломляющее и необратимое осознание. Он всё понял. За эти тридцать секунд я сама, своими руками уничтожила свою легенду. Каждое мое движение, каждый выверенный выстрел только что подтвердили его самые худшие, самые глубокие и опасные догадки обо мне. Писательницы-гуманистки так не убивают.

Я покачнулась, чувствуя, как сознание окончательно ускользает, а «Глок» начинает выскальзывать из онемевших пальцев прямо к его ногам.

— Анна... — его низкий голос донесся до меня словно сквозь толщу воды.

Я хотела поднять пистолет. Хотела сказать ему, чтобы он не подходил. Хотела сбежать, скрыться, раствориться в темноте нью-йоркских улиц, чтобы спасти свою запечатанную тайну. Но колени просто подогнулись.

«Глок» с глухим стуком выпал из моих ослабевших пальцев, покатившись по паркету. Воздуха критически не хватало, а сознание стремительно заволакивала спасительная, глухая тьма. Последнее, что я зафиксировала перед тем, как окончательно отключиться — это сильные, стальные мужские руки, которые мертвой хваткой перехватили мое падающее тело, не позволив мне рухнуть на острое битое стекло.

Я падала прямо в руки Доминика Моретти — человека, от которого так отчаянно пыталась защитить свой разрушенный мир.