Часть 20. «Потрясающие новости»

— Я чувствую, что ты на меня смотришь, — пробормотал он, не открывая глаз, и его рука на моей талии сжалась чуть крепче, притягивая меня ближе.

— Морозов, ты хитрый тип, — я усмехнулась, запуская пальцы в его растрепанные волосы. — Как ты себя чувствуешь?

Он открыл глаза — чистые, глубокие, без капли вчерашней тьмы.

— Как человек, у которого отобрали всё, но который впервые в жизни по-настоящему богат.Нам пришлось встать. Лагерь жил своей жизнью: за стеной слышался топот детских ног, крики вожатых, созывающих всех на завтрак. Нужно было делать вид, что мы — обычные обитатели «Дубравы», хотя внутри нас всё изменилось.

Мы вышли в столовую. На нас косились. Слухи в лагере распространяются быстрее лесного пожара, и хотя подробностей ночного выезда никто не знал, все видели синяки на лице Дани и мой отсутствующий взгляд.

— Смотри, — шепнул Даня, кивнув в сторону дальнего стола.

Там сидела Аня. Она выглядела бледной, но когда увидела нас, её глаза расширились от облегчения. Она вскочила и подбежала к нам, едва не опрокинув поднос с кашей.

— Вы живы! Господи, я всю ночь не спала. После того, как вы уехали с полицией, здесь такое началось... Директора вызывали, Юлю куда-то увезли следователи. Алиса, ты как?

Я обняла подругу.

— Всё хорошо, Ань. Правда. Всё закончилось.

Мы все позавтракали и вывели детей гулять на площадку около нашего корпуса.

У административного корпуса мы увидели черную машину. Из неё вышел Марк. Он выглядел уставшим, но довольным.

— Алиса, Даниил, — он подошел к нам, поправляя очки. — У меня новости. Владимир Морозов начал давать показания. Пытается свалить всё на исполнителей, но твоя флешка, Даня, перекрывает ему все пути к отступлению. Алиса, твои счета разморожены. Квартира родителей и загородный дом официально переходят в твое владение с сегодняшнего дня.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Даня вовремя подхватил меня под локоть.

— А Даня? — спросила я, глядя на Марка. — Ему что-то грозит за то, что он скрывал документы?

Марк посмотрел на Даню с уважением.

— Учитывая, что именно он предоставил ключевые улики и рисковал жизнью при задержании, прокуратура рассматривает его как главного свидетеля. Он чист.

Даня выдохнул, и я почувствовала, как напряжение, которое он носил в себе годами, окончательно покинуло его плечи.

После ухода Марка наступила странная, почти оглушительная тишина. Черный седан скрылся за поворотом, оставив нас посреди пыльной площадки, залитой беспощадным августовским солнцем. Вокруг по-прежнему бегали дети, кто-то спорил из-за мяча, слышался свисток физрука со стадиона, но для нас с Даней время как будто зациклилось.

Я чувствовала, как его пальцы всё еще крепко сжимают мой локоть. Это касание было моей единственной связью с реальностью.

— Алиса, — негромко позвал он, заставляя меня поднять голову. — Ты слышала? Всё возвращается. Твой дом, твоя жизнь. Больше никто не посмеет называть тебя «проблемной наследницей».

— А как же ты? — я смотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю сожаления о потерянном богатстве. — Даня, ты же понимаешь... ты остался ни с чем. Твой отец уничтожен, и он заберет с собой всё: счета, машины, статус.

Он лишь коротко усмехнулся, и в этой усмешке было столько горького облегчения, что у меня перехватило дыхание.

— Ты не понимаешь. Он не забрал у меня «всё». Он наконец-то перестал меня заставлять быть частью этого дерьма. Знаешь, каково это — каждый день ждать, что тебя попросят сделать что-то, от чего тошнит? Теперь я чист. У меня нет денег, но у меня нет и его долгов перед совестью.

Нам нужно было вернуться к детям. Мы пошли к нашему корпусу, стараясь держаться естественно, но это было невозможно. Лагерь уже гудел. В столовой, на линейке, в курилках за корпусами — везде обсуждали ночной переполох.

Мы вывели наш отряд на площадку. Дети, чувствуя наше состояние, вели себя непривычно тихо. Даже самые задиристые мальчишки не лезли в драку, а лишь исподлобья поглядывали на синяки Дани. Он сидел на скамейке, наблюдая за игрой в «вышибалы», а я пристроилась рядом, положив голову ему на плечо.

— Смотри, — прошептала я, указывая на Аню.

Аня стояла чуть поодаль, крутя в руках край своей вожатой кепки. Она явно хотела подойти, но боялась разрушить тот невидимый купол, который образовался вокруг нас. Наконец, она решилась.

— Ребят, — она присела на корточки перед нами. — Я... я просто хотела сказать. Завтра — родительский день, а сегодня — прощальный костер. Весь лагерь только и ждет, что вы не придете. Говорят, что вы уедете прямо сейчас.

— Мы никуда не уедем до конца смены, — твердо ответил Даня. — Мы начали эту историю здесь, здесь мы её и закончим.

Аня кивнула, в её глазах блеснули слезы.

— Я рада. Потому что... ну, вы теперь вроде как легенды. Настоящие.

Обед прошел как в тумане. В столовой было слышно, как звенят вилки о тарелки — и больше ничего. Сотни глаз следили за каждым нашим движением. Я видела, как Стас — бывший «хвост» Юли — сидит в углу, злобно ковыряя кашу. Без своей покровительницы он выглядел жалким.

После обеда мы с Даней ушли к озеру. Нам нужно было побыть вдвоем, без этих взглядов. Мы нашли старую лодку, пришвартованную у камышей, и просто сели в неё, свесив ноги в теплую воду.

— О чем ты думаешь? — спросила я, наблюдая, как солнечные блики пляшут на его лице.

— О том, что через несколько дней мне придется искать работу, — он посмотрел на меня и улыбнулся. — Как думаешь, из меня получится хороший официант? Или, может, пойти в охрану? С моим-то лицом сейчас — самое то.

Я рассмеялась, и этот смех был первым по-настоящему искренним звуком за последние сутки.

— Ты будешь лучшим официантом. Я буду приходить к тебе каждый день и оставлять огромные чаевые.

— Не смей, — он шутливо толкнул меня плечом. — Я буду добиваться тебя заново. Без папиных кредиток и пафосных подарков.

Мы просидели там до самого вечера, пока небо не начало окрашиваться в багряные и фиолетовые тона. Пришло время возвращаться.

Когда мы подошли к большой поляне, костер уже был сложен. Это была огромная башня из сосновых бревен, возвышавшаяся над землей метра на три. Вокруг стоял весь лагерь. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками.

Вожатый Олег с 5 отряда раздал всем бумажки.

— Вы знаете правила, — его голос слегка дрожал. — Пишите то, что хотите оставить в лесу. То, что больше не должно за вами следовать в город.Я взяла ручку. Мои пальцы не дрожали. Я посмотрела на Даню — он уже что-то быстро писал, прикрывая листок ладонью. Я же долго смотрела на чистую полоску бумаги.

Я написала: «Я больше не боюсь темноты. Я больше не боюсь правды».

Когда Олег поднес факел к основанию костра, пламя не сразу взялось за бревна. Оно лизало бересту, шипело, выбрасывало белесый дым, а потом вдруг с ревом рвануло вверх. Огненный столб осветил поляну, превращая лица детей в оранжевые маски.

— Первые! — скомандовал Олег.

Младшие отряды потянулись к огню. Они кидали бумажки со смехом, воспринимая это как игру. Но когда подошла очередь старших, атмосфера изменилась.

Даня первым шагнул в круг света. Он стоял прямо перед ревущим пламенем, и искры летели ему прямо в лицо, но он даже не моргал.

— Я сжигаю свою фамилию! — его голос прозвучал так громко, что совы в лесу сорвались с веток. — Я сжигаю всё, что было куплено на чужие слезы! С сегодняш дня я — это просто я!

Он бросил свой листок. Бумага вспыхнула еще в полете, превращаясь в черный пепел. Весь лагерь ахнул. Это был не просто ритуал — это был манифест.

Я вышла следом. Встала рядом с ним, чувствуя, как жар костра обжигает кожу.

— А я сжигаю свою боль, — я посмотрела на Даню, а потом на огонь. — Я прощаю тех, кого уже нет, и тех, кто остался. Я свободна.

Я бросила свою бумажку. Она закружилась в восходящем потоке воздуха и исчезла в самом сердце пламени.

Мы стояли там, взявшись за руки, пока костер не начал оседать. Другие ребята подходили, шептались, кто-то плакал, но мы больше не чувствовали себя чужими. Мы были частью этого огня.

Когда костер превратился в груду тлеющих углей, Даня наклонился к моему уху:

— Знаешь, что я написал на бумажке?— Что?

— «Я обещаю ей, что она никогда больше не будет плакать из-за Морозовых».

Я прижалась к нему, вдыхая запах дыма и хвои. Впереди были еще пару дней лагеря, но мы знали — мы уже победили.