Часть 4. «Игра началась»

Я просыпаюсь от шороха, который уже слышу около 15-20 минут.Регулярного. Методичного.Будто кто-то специально решил вывести меня из себя ещё до подъёма, но одно я знала точно, узнаю кто — ему не жить.

— Морозов... — бормочу, не открывая глаз. — Что ты делаешь с самого утра? Тебе жить надоело?

В ответ — безумно противный звон.Ложка бьётся о стенки чашки так демонстративно, что хочется запустить в него своей мягкой подушкой.

Я приподнимаюсь на локти.Морозов сидит за столом. Развалился демонстративно на стуле. С самодовольной рожей человека, который точно знает — он меня бесит.

Пьёт спокойно чай.Медленно, будто я ему ничего и не сказала.И снова помешивает.

— Ты можешь делать это тише? — спрашиваю я.

— Могу, — говорит он. — Но не буду.

Разумеется. Выводить меня из себя у него получаешь лучше всего

Я слезаю с кровати и тянусь к форме.И только тогда вспоминаю, что он находиться со мной в комнате.

— Выйди, — говорю, не глядя на него. — Мне нужно переодеться.

Он делает глоток.Ставит чашку.Смотрит прямо на меня с довольным лицом.

— Нет.

Я медленно поворачиваю голову.

— Что значит «нет»?

— Это моя комната так же, как и твоя, — спокойно отвечает он. — И я никуда не пойду.

— Морозов, это последнее предупреждение.

— О, — усмехается он. — И что будет?

Я смотрю на него несколько секунд, с яростью в глазах.Потом — улыбаюсь.

— Хорошо.

Я демонстративно беру форму.Медленно.Без всякой спешки, смотря ему в глаза

— Ты что делаешь? — настораживается он.

— Переодеваюсь, — абсолютно спокойно отвечаю я. — Я же попросила. Ты отказался.

Я не спешу.Намеренно.

Медленно стягиваю худи и бросаю его на спинку стула.Морозов стоит спиной, но я слышу — он замирает.

Тишина становится слишком громкой.

Он тяжело выдыхает.Один раз. Второй.

— Ты это специально делаешь? — глухо спрашивает он, не оборачиваясь.

— Что именно? — невинно уточняю я, снимая футболку и доставая форму. — Переодеваюсь?

Ещё один выдох. Резкий. Нервный.

— Ты ненормальная, — бурчит он.

— А ты упрямый, — спокойно отвечаю я. — Я же просила выйти.

— Можешь не переживать, — добавляю я с улыбкой. — Ничего больше ты не увидишь. Хотя реакция... интересная.

Я вижу, как напрягаются его плечи.Он сжимает пальцами край стола, будто это единственное, что удерживает его на месте.

Он резко оборачивается — и сразу же отводит взгляд.

— Замолчи.

— О, — я застёгиваю форму. — Ты нервничаешь. Это мило.

— Ты сводишь меня с ума.

— Взаимно, Морозов. Абсолютно взаимно.

Я заканчиваю переодеваться и прохожу мимо него так близко, что он снова задерживает дыхание.

— Чай остынет, — бросаю через плечо. — А день у нас долгий. И с детьми.

Он молчит.

Но я точно знаю — этот раунд за мной.

Я выхожу из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, и только в коридоре позволяю себе победную ухмылку. Сердце колотится чуть быстрее обычного — блеф был рискованным, но сработал на все сто. Морозов, этот «невозмутимый» ледник, наконец-то дал трещину.

Спустя пять минут я слышу, как дверь за моей спиной открывается. Шаги тяжелые, уверенные — он явно пытается вернуть себе утраченный контроль.

— Мы не договорили, — бросает он, поравнявшись со мной.

— Правда? — я даже не поворачиваюсь. — Мне казалось, тишина в комнате была более чем красноречивой.

Морозов резко останавливается, преграждая мне путь к лестнице. В его глазах уже нет того сонного самодовольства, с которым он мешал ложкой чай. Теперь там что-то другое — тёмное, колючее и подозрительно похожее на азарт.

— Ты думаешь, что победила в этом раунде? — он понижает голос, делая шаг ко мне. — Думаешь, я испугался?

— Я думаю, у тебя чай остыл, — парирую я, глядя ему прямо в переносицу. — А еще я думаю, что ты покраснел, Морозов. Это было очень... познавательно.

Его челюсть сжимается так, что становятся видны жевательные мышцы.

Я усмехнулась и идя по коридору захожу в каждую комнату

— Ребята, встаем — крикнула я чтоб весь отряд встал. — на завтрак пора

Все собрались и мы вывели их на улицу, все выстроились по 2 человека и вы вывели их на улицу. Солнце бьет прямо в глаза, а во дворе лагеря уже вовсю гремит музыка. Дети строятся в неровные шеренги, вожатые носятся с криками, пытаясь угомонить самых активных, а я стою во главе своего отряда, стараясь сохранять максимально невозмутимый вид.

Морозов стоит всего в метре от меня. По протоколу — плечом к плечу, как образцовые педагоги.

— У тебя воротник замялся, — негромко произносит он, не глядя на меня.

Я замираю.

— И что? Сама справлюсь.

— Справа, — уточняет он. — Вид портит. Образ «железной леди» трещит по швам.

Я тянусь рукой к шее, пытаясь нащупать непослушную ткань, но пальцы от волнения только сильнее всё запутывают. И тут я чувствую его руку.

Морозов делает шаг ближе — так, что нас разделяют считанные сантиметры. Его пальцы, всё ещё холодные от чашки с чаем, касаются моей кожи. Медленно, почти лениво он расправляет воротничок моей формы. Со стороны это выглядит как жест заботливого коллеги, но я-то чувствую, как его костяшки намеренно задевают мою ключицу.

— Ты что творишь? — шепчу я, едва шевеля губами. — Дети смотрят.

— Пусть смотрят, — в его голосе слышится та самая ядовитая усмешка. — Я просто помогаю. Ты ведь тоже «просто переодевалась», помнишь?

Он наклоняется к самому моему уху, так что я чувствую запах его мятной пасты.

— Один-один, — выдыхает он.

— Ты мелкий и мстительный, Морозов.

— Я просто учусь у лучших.

Он отстраняется ровно в тот момент, когда директор лагеря выходит к микрофону. Музыка стихает, и наступает торжественная тишина.

— Равнение на флаг! — разносится по плацу.

Я стою по стойке смирно, глядя на развевающееся полотно, но всё, о чём я могу думать — это о том, как горит кожа там, где он только что её коснулся. Морозов стоит рядом, идеально прямой, с выражением лица святого мученика, но я вижу, как он едва заметно перекатывается с пяток на носки. Он доволен собой.

Но линейка — это только начало. Впереди завтрак, а потом — поход к озеру.