Глава 33. Анатомия несказанных запретов

Декабрь 1979 года принес с собой колючие снегопады, которые намертво сковали лондонские улицы ледяной коркой. Мир за пределами их маленького круга казался замерзшим, затаившим дыхание перед чем-то неизбежным.

Но после того, как Джеймс и Лили поделились своей главной тайной, внутри их компании будто сдвинулись невидимые тектонические плиты. Изменения происходили не резко, не демонстративно. Просто теперь их разговоры - обычно крутившиеся вокруг сводок Ордена, тактических маневров и защитных заклинаний - всё чаще и естественнее соскальзывали на тему далекого, туманного, но теперь такого осязаемого будущего.

Джеймс Поттер, казалось, растерял остатки своей мародерской сдержанности и мог говорить о будущем ребенке часами, прерываясь разве что на сон и дежурства.

- Я тут много думал, - авторитетно заявлял Джеймс, расхаживая по гостиной Годриковой Впадины с кружкой сливочного пива. - Я абсолютно уверен, что он будет похож на Лили. Точно вам говорю. Те же глаза, тот же потрясающий характер.

Сириус Блэк, лениво перебиравший струны старой гитары в углу, иронично приподнял бровь:- Сохатый, а с чего ты вообще взял, что это обязательно будет «он»? Откуда такая железобетонная уверенность в генетике?

Джеймс на секунду замер, нахмурился, словно решая в уме сложнейшую задачу по арифмантике, а затем согласно кивнул:- Хорошо. Ладно. Допустим. Она будет похожа на Лили. Те же рыжие волосы, та же способность усмирять меня одним взглядом.

Лили, сидевшая на диване под теплым пледом, тихо, лукаво улыбнулась, не отрывая взгляда от своего вязания:- Джеймс, а если это будет девочка, но похожая на тебя? С твоим фирменным поттеровским вихром на затылке и непреодолимым желанием нарушать все существующие правила?

В гостиной мгновенно воцарилась театральная, звенящая тишина. Сириус медленно отложил гитару, повернул голову и с самым трагическим выражением лица посмотрел сначала на Лили, а потом на Джеймса:- Если это чудо унаследует характер Поттера... тогда нам всем, господа мародеры, официально конец. Хогвартс не переживет вторую волну, Макгонагалл уйдет на пенсию в тот же день, а Министерство капитулирует заранее.

- Эй! - искренне возмутился Джеймс, швыряя в Бродягу диванную подушку. - Я был образцовым студентом! Ну, почти.

Амара, сидевшая на ковре чуть в стороне, звонко рассмеялась, глядя на их привычную потасовку:- Думаю, у этого ребенка будет достаточно от вас обоих, Джеймс. И поверь, это прекрасное сочетание.

И это было чистейшей правдой. В этой паре, в их доме было сосредоточено столько безусловной, искрящейся любви, что её с избытком хватило бы на целое поколение вперед.

Ремус Люпин во время этих посиделок чаще обычного хранил молчание. Но это не было его прежнее, меланхоличное или угрюмое одиночество. Нет, он просто наблюдал.

С замиранием сердца он подмечал каждую мелочь: то, как бережно и неосознанно Джеймс теперь накрывал своей ладонью руку Лили, едва она вздрагивала от сквозняка; то, как Сириус, ворча и делая вид, что ему всё равно, уже вовсю листал каталоги «Твилфитт и Таттинг» в поисках самых лучших детских мантий; то, как разглаживались морщинки на лице Лили, когда она говорила о лете следующего года.

И где-то там, в самых потаенных, заблокированных уголках его сознания, начала робко прорастать одна мысль. Очень тихая. Очень хрупкая. И оттого - невероятно опасная.

«А что, если бы у меня... у нас с Амарой... тоже когда-нибудь было нечто подобное?»Ремус мысленно отшатнулся от этой мысли в ту же секунду, как она оформилась в слова. Ему стало по-настоящему жутко. Она показалась ему слишком эгоистичной, слишком ослепительно красивой для того, кто каждую полночь превращается в монстра.

Поздним вечером, когда они вернулись в свой дом, эта мысль продолжала жечь его изнутри. Амара устроилась прямо на пушистом ковре у камина, обложившись министерскими документами и пергаментами по защитной магии.

Мягкие отсветы пламени плясали на её лице, подчеркивая тонкий профиль. Она приносила тепло и покой везде, где бы ни появлялась.Ремус сидел в кресле, не сводя с нее глаз.

- Амара? - негромко позвал он.

Она подняла голову, отрываясь от сложной рунной схемы, и внимательно посмотрела на него:- Да, Рем?

Он промолчал, сомневаясь, стоит ли открывать этот ящик Пандоры. Но Амара, слишком хорошо изучившая все оттенки его молчания, мягко отложила пергамент в сторону.

- Ты снова думаешь слишком громко, Лунатик. Я буквально слышу, как шестеренки в твоей голове скрипят от напряжения

Ремус слабо, чуть виновато улыбнулся:- Я знаю. Прости.

- Что случилось? - она развернулась к нему, подтянув колени к груди.

Люпин медленно поднялся, подошел и сел на ковер рядом с ней, глядя на огонь. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы собраться с духом.

- Сегодня... когда Джеймс так вдохновенно рассуждал о ребенке, о том, на кого он будет похож...

Амара тепло улыбнулась, вспомнив лицо Поттера:- Он абсолютно, невероятно счастлив, Рем. Это буквально светится в нем.

- Да, - тихо согласился Ремус. - Он счастлив. И я... я поймал себя на одной мысли. Я подумал... - он запнулся, чувствуя, как пересохло в горле.Амара не торопила его. Она никогда его не торопила, давая ему столько времени и пространства, сколько было нужно, чтобы облечь свои внутренние штормы в слова.

- Что, если однажды... - Ремус снова замолчал, его пальцы судорожно сжали край собственного свитера. Он посмотрел на Амару, и в его серых углах отразился почти детский, первобытный испуг перед собственной смелостью. - Что, если однажды у нас с тобой тоже будет... что-то такое? Свой ребенок. Наш.

В гостиной повисла абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь редким щелканьем прогорающих дров.Испугавшись собственного безрассудства, Ремус тут же поспешно пошел на попятную, выставляя привычные ментальные щиты:- Извини. Я не должен был этого говорить. Это глупость. Забудь, пожалуйста, Амара. Просто забудь, я...

- Ремус, - мягко, но непреклонно перебила она его.

- Нет, правда, это минутная слабость, мне не стоило...

- Ремус, посмотри на меня, - повторила она, протягивая руку и касаясь его лица.

Он остановился, послушно замирая под её теплыми пальцами, и посмотрел на нее. Амара улыбалась. В её глазах не было замешательства, не было фальшивого обещания, что всё обязательно будет легко. В них было глубокое, бесконечное понимание того, какой тектонический сдвиг только что произошел в его душе.

- Рем, ты сейчас понимаешь, что ты только что сделал? - тихо спросила она. - Ты впервые вслух представил наше будущее. Реальное, осязаемое будущее.

Он опустил взгляд, чувствуя, как бешено колотится сердце:- Да.

- И ты представил в этом будущем себя. Живого. Рядом со мной.

Ремус сглотнул ком в горле и едва слышно выдохнул:- Да, Светлячок. Да.

И это было самым важным, самым монументальным моментом за всю историю их отношений. Потому что сколько Амара его помнила, Ремус Люпин всегда, в любых разговорах или мыслях о завтрашнем дне, вычеркивал себя из уравнения. Он строил ментальные картины, где Сириус, Джеймс, Лили и сама Амара жили, любили, заводили семьи и старели - а он сам неизменно оставался где-то на обочине, вечной одинокой тенью, не имеющей права на счастье.

Амара переплела свои пальцы с его, крепко сжимая его ладонь:- Знаешь, что мне больше всего нравится в том, что ты сейчас сказал?

- Что? - спросил он, вглядываясь в её лицо.

- То, что ты не добавил свою привычную, дежурную фразу: «Но мне этого нельзя». Ты не стал читать мне лекцию о ликантропии, о деонтологии безопасности и о том, почему ты не имеешь права на нормальную жизнь.

Ремус замер, осознавая её слова. Она была абсолютно права. Внутренний цензор, который годами выжигал в нем любые ростки надежды, впервые промолчал.

- Я всё еще до смерти боюсь, Амара, - честно признался он, утыкаясь лбом в её плечо. - На улице война. Моя кровь проклята. Столько всего может пойти не так, разбиться вдребезги...

- Я знаю, Рем. Я знаю, - она нежно гладила его по мягким волосам.

- Но... - он приподнял голову и посмотрел на нее с такой отчаянной, искренней верой, от которой у нее перехватило дыхание. - Но я впервые в жизни подумал, что всё действительно может быть хорошо. Что мы имеем право хотя бы просто хотеть этого.

Амара улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы:- И этого, Лунатик, уже более чем достаточно для начала.

Разумеется, скрыть этот разговор от Сириуса Блэка, который теперь проводил у них едва ли не половину своего свободного времени, было задачей невыполнимой. Узнав о случившемся, Бродяга придал своему лицу выражение крайнего, почти священного изумления.- Так, погоди, - Сириус отставил чашку и уставился на друга во все глаза. - Давай проясним хронологию. Ты. Сам. Лично. Без давления и применения сыворотки правды... заговорил о будущем?

- Да, Сириус, - вздохнул Ремус, уже начиная жалеть о своей откровенности.

- О совместном будущем? О семье?

- Сириус, прекрати этот допрос.

- О детях?! - Блэк аж подался вперед.

- Сириус!

Бродяга резко вскинул руки ладонями вперед, сдаваясь, но на его губах играла непривычно теплая, искренняя улыбка. Он помолчал секунду, а затем произнес совершенно серьезно, без капли своего обычного мародерского шутовства:- Я просто хочу сказать, Лунатик... что я чертовски, невероятно горжусь тобой.

Ремус недоверчиво усмехнулся, внимательно всматриваясь в лицо друга:- Ты сейчас издеваешься надо мной, Бродяга? Ищешь повод для новой порции шуток про шарфы?

- Нет, - Сириус качнул головой, и его серые глаза сверкнули чистым, глубоким уважением. - Ни единого разу. Я абсолютно серьезен, Рем.

Джеймс Поттер, сидевший рядом, весело и крепко хлопнул Люпина по плечу, едва не заставив того пролить чай:- Видишь, Лунатик? Что мы с Сириусом твердили тебе все эти годы, начиная с третьего курса?

- Что именно?

- Что однажды наступит день, когда ты перестанешь смотреть на себя в зеркало и видеть там исключительно «проблему» или «проклятие» для окружающих. Ты наконец-то начинаешь видеть в себе человека, который заслуживает счастья точно так же, как и все мы.

Ремус перевел взгляд с улыбающегося Джеймса на Сириуса, а затем посмотрел на Амару, которая тихо наблюдала за ними из дверного проема, держа в руках свежеиспеченный пирог. И впервые за всю свою жизнь Ремус Люпин не стал мысленно спорить, возводить баррикады из аргументов или уходить в спасительную иронию. Он просто принял эту любовь как главный, самый надежный щит против любой надвигающейся тьмы.