Глава 10. Песня для Падшего

Ужин начался как обычно. В столовой пахло варёными овощами, свежим хлебом и чем-то сладковатым, что никак не удавалось распознать. Ученики сидели за длинными столами, говорили вполголоса, но обычного гула не было. Сегодня всё было тише. Монахини стояли вдоль стен, и не сводили глаз с зала будто ждали чего-то.

Элис, Пейдж, Итан и Сэм заняли место у окна. Майлз сел чуть поодаль, за соседним столом, чтобы не привлекать внимания, но было видно, что ему страшно. Он мял в руках кусок хлеба и не ел.

— Что думаете по поводу этого... хора? — спросила Пейдж, ковыряя вилкой рис. Голос у неё был тихий.

— Не нравится мне это, — сказал Сэм. — Блэквуд никогда не объявляла службы по радио. А тут вдруг: «обязательно для всех». Это плохой знак.

— У меня такое чувство, будто нас собираются... рассматривать, — призналась Пейдж. — Как скот на ярмарке. И что-то мне подсказывает, что петь мы будем не для Бога.

— А ты как думаешь? — Элис повернулась к Итану.

Итан не сразу ответил. Он смотрел в тарелку, но не ел. Пальцы левой руки медленно крутили вилку, как будто он пытался что-то решить.

— Думаю, нам нужно держаться вместе, — сказал он наконец. — Не разделяться. И не петь слишком громко.

— Почему не петь? — спросила Пейдж.

— Потому что голос — это не просто звук. — Сэм наклонился ближе и понизил голос. — В некоторых культах через пение призывают. Хор — это жертва. Особенно детский.

— О, отлично, — прошептала Пейдж. — Значит, нас точно будут приносить в жертву.

— Перестань, — сказала Элис, но сама почувствовала холод в груди. Где-то глубоко, под рёбрами, зашевелилось нехорошее предчувствие.

Со стороны столовой на них смотрела Хлоя. Её свита сидела рядом, но на этот раз девочки не хихикали. Они молчали, уставившись в тарелки. Хлоя выглядела бледной. В какой-то момент она подняла голову и встретилась взглядом с Элис. На секунду её голубые глаза стали совсем не холодными — в них мелькнул страх. Хлоя быстро отвернулась.

— Видели? — прошептала Пейдж. — Хлоя. Она как будто знает, что будет.

— Она всегда знает больше, чем говорит, — сказал Итан, не оборачиваясь. — Но это не значит, что она нам поможет.

— Может, и поможет, — тихо сказал Сэм. — Если её спросить по-доброму.

Итан хмыкнул.

— По-доброму. Ну-ну.

Ужин закончился. Никто не объявлял построение, но ученики сами начали подниматься из-за столов и молча двигаться в сторону актового зала. Как будто по невидимой команде.

***

Актовый зал уже был готов к службе. Сцена изменилась. Вместо кафедры с чёрной драпировкой стоял высокий деревянный аналой с потёртой позолотой. За ним, в глубине, чернело перевёрнутое распятие. На скамейках для хора уже сидели несколько старшеклассников. Их лица были белее обычного.

Ученики рассаживались. Шёпот стихал. Свечи вдоль стен горели жёлтым, но света всё равно было мало. Тени лежали на лицах.

Элис села между Пейдж и Сэмом. Итан — с краю, у самого прохода. Майлз пристроился сзади, в тени, вцепившись в колени.

И вдруг наступила полная тишина.

На сцену вышла Блэквуд. Она была в белой рясе — не в чёрной, как всегда. От этого стало ещё хуже. В белом она напоминала призрака. Её седые волосы были распущены, шрамы в уголках губ проступали ещё отчётливее. Она улыбнулась — и улыбка разъехалась по лицу, как трещина.

— Добрый вечер, дети, — сказала она. Голос звучал мягко. — Сегодняшняя служба особенная. Я попросила отца Дэмиана провести её для вас.

И вот тогда Элис увидела его.

Он вышел из темноты за сценой. Высокий, худой, в чёрной сутане до самого пола. Чёрные волосы спадали на плечи. Лицо молодое, бледное, узкое, с тонкими чертами. Глаза — тёмные, глубокие. Он двигался плавно, почти невесомо, как будто не шёл, а скользил над деревянным полом. На вид ему было лет двадцать пять.

— Здравствуйте, дети, — произнёс он.

Голос был низкий, мягкий. Такой голос мог бы читать сказки на ночь. Но от него становилось не тепло, а холодно.

— Меня зовут отец Дэмиан, — сказал он. — Я знаю, что многие из вас видят меня впервые. Это справедливо. Я долго отсутствовал. Служил в другом месте. Но теперь я здесь. И теперь мы будем видеться часто.

Он обвёл зал глазами. Взгляд у него был медленный, как у человека, который рассматривает не лица, а что-то внутри.

— Простите, отец, — послышался чей-то робкий голос из зала. Это была Анна, девочка с косой. — А где вы служили раньше?

Отец Дэмиан повернул голову в её сторону. Улыбнулся. Улыбка вышла неровной — один уголок рта приподнялся чуть выше другого.

— В очень старом месте, — ответил он. — Очень далеко. Но я вернулся.

— Вернулись? — переспросила Анна.

— Да. Туда, где меня ждали.

Он снова обвёл зал глазами и остановился на Хлое.

— Мисс Дюран, — сказал он. — Вы сегодня очень бледная. Вам нездоровится?

Хлоя вздрогнула. Её свита переглянулась. Она подняла голову и посмотрела на отца Дэмиана с выражением, которое Элис не смогла разгадать: не то страх, не то покорность.

— Всё в порядке, отец, — сказала она тихо.

— Хорошо. — Дэмиан улыбнулся. — Ваш голос сегодня был бы украшением. Я слышал, вы поёте в хоре. Это правда?

— Иногда.

— Надеюсь, сегодня вы будете петь с нами.

Хлоя не ответила. Она опустила глаза. Её подруга Джесс тронула её за руку, но Хлоя не отреагировала.

— Итак, — сказал отец Дэмиан, отворачиваясь от неё, — сегодня мы будем петь. Песню, которую вы не найдёте в молитвенниках. Она пришла к нам из далёких времён. Из тех времён, когда люди не боялись смотреть в темноту.

Он поднял руку. И хор начался.

Первые звуки были тихими, как вздох. Потом вступили голоса — неуверенные, дрожащие, но постепенно они сливались в одну тягучую, гудящую волну. Мелодия была медленной. Слова — на латыни, знакомые слоги, сложенные в чужие фразы. Они звучали не как молитва. Скорее как зов. Или приглашение.

Элис не хотела петь. Она вообще не знала слов. Но губы её вдруг зашевелились сами. Горло само выталкивало звуки — тихие, чужие, будто кто-то внутри неё знал эту песню. Она пыталась остановиться, но не могла. Как будто невидимые пальцы залезли ей в рот и водили языком.

Итан тоже не пел. Он сжимал челюсти, но его губы всё равно дрожали, приоткрывались, выпускали низкие, незнакомые ноты. Он выглядел так, будто его душат. Сэм сидел с закрытыми глазами, его лицо было напряжённым, как у человека, который изо всех сил сопротивляется сну. Пейдж пела потому что все пели, но её голос дрожал.

Майлз сзади вообще закрыл рот ладонью. По его лицу текли беззвучные слёзы.

И тут Элис заметила.

У некоторых детей дёргались руки, пальцы и плечи. Одна девочка в третьем ряду вздрогнула, будто её ударило током. Мальчик рядом с ней прикусил губу так, что по подбородку побежала тонкая струйка слюны. У кого-то дёрнулась нога — резко, судорожно, как у куклы, которую дёрнули за нитку.

Потом их тела начали выгибаться. Сначала еле заметно, потом сильнее. Один парень со скамейки хора резко дёрнул головой в сторону, как будто ему сломали шею, но он продолжал петь. Его глаза закатились, и от этого лицо стало похоже на маску.

У другого затряслись кисти. Пальцы то сжимались в кулак, то разжимались. Он сидел, выпрямившись, и пел, не закрывая рта.

А потом пошли слёзы.

Они текли у нескольких человек одновременно без причины. Просто текли по щекам и капали на форму, на руки, на колени. Девочка напротив смотрела прямо перед собой, а из её глаз лились слёзы, как вода из переполненного стакана. Она даже не моргала.

— Господи, — прошептала Пейдж. — Они плачут.

— Это те, кто пил «Молоко Ангела», — сказал Итан одними губами.

— Откуда ты знаешь? — спросила Элис.

— По ним видно. Они не с нами. Они уже... не совсем здесь.

В этот момент у одного из старшеклассников на скамейке для хора резко запрокинулась голова. Он открыл рот — и из горла вырвался хрип. Потом он снова запел, но голос его стал ниже, грубее, как будто пел кто-то другой, кто сидел у него внутри.

— Смотрите, — прошептал Сэм, не открывая глаз. — Он собирает.

— Кто собирает? — спросила Пейдж.

— Дэмиан. Слёзы.

Элис перевела взгляд на сцену. Отец Дэмиан стоял, закрыв глаза, и, казалось, слушал. Но не музыку. Он слушал что-то другое. Его губы шевелились — он беззвучно повторял слова. А рядом с ним стояла Блэквуд и смотрела на хор с выражением матери, которая наблюдает за больными детьми. В её руках был небольшой бокал тёмного стекла.

Вскоре песня кончилась. Последняя нота повисла в воздухе и сгнила. Тишина.

Отец Дэмиан открыл глаза. Он медленно обвёл зал взглядом и улыбнулся.

— Благодарю вас, дети, — сказал он. — Ваши голоса — как свет в темноте.

Он поднял руку, и всех начали выпускать. Ученики поднимались со скамеек и шли к выходу медленно. Кто-то шатался, кто-то всё ещё плакал. Одна девочка так и сидела, слёзы текли по её лицу. К ней подошла монахиня и взяла её под локоть.

Элис не стала толкаться. Слишком много людей у дверей. Она отошла в сторону, к стене, и стала ждать, пока толпа рассосётся.

И тут он позвал её.

— Морроу.

Элис замерла. Голос был тихий, но она услышала его, как будто он прозвучал прямо у неё в голове.

Она обернулась.

Отец Дэмиан стоял у подножия сцены. Зал уже почти опустел. Только несколько человек задержались у выхода. Он смотрел на неё прямо, не мигая.

— Подойди, — сказал он.

Элис не двинулась с места.

— Я не кусаюсь. — Он улыбнулся, и от этой улыбки у неё сжалось сердце. — Хотя... это как посмотреть.

Она всё-таки подошла. Потому что бежать было глупо. И потому что ноги вдруг стали ватными.

Отец Дэмиан стоял вплотную. От него пахло гниющими лилиями. Его лицо было так близко, что она видела тонкие голубые вены под бледной кожей.

— В подвале не так темно, как в твоих мыслях, Морроу, — сказал он. Голос его был почти нежным. — Ты носишь в голове столько страха.

Элис не ответила. Горло пересохло.

— Страх очищает, — продолжал он. — Люди думают, что страх — это слабость. Но нет. Страх — это дверь. И когда она открывается, внутрь может войти то, что ждало снаружи. — Он наклонился ближе.

— Что вам нужно? — выдохнула она.

— Мне? — Он улыбнулся. — Ничего. Я просто смотрю. И слушаю.

Он медленно обошёл её, как зверь обходит добычу.

— Ты думаешь, карта тебе поможет? — спросил он. — Старые ходы? Передатчик? — Он усмехнулся. — Ты правда веришь, что старые линии на бумаге выведут тебя туда, куда тебе нужно?

Элис замерла, в глазах потемнело.

— Я не знаю о чём вы, — сказала она.

— Знаешь. — Он остановился у неё за спиной. Его дыхание коснулось её затылка. — Я всё знаю, Элис. Каждый твой шаг, каждый взгляд, каждую мысль, которую ты прячешь от других.

Она почувствовала, как его холодные, неживые пальцы едва касаются её плеча.

— Но я не враг тебе, — прошептал он. — Пока.

Он обошёл её и снова встал лицом к лицу.

— Иди к Итану, — сказал он. — Он переживает. И, поверь, он не хочет уходить без тебя.

Элис перевела взгляд на выход. Итан стоял у двери, вцепившись в косяк. Сэм и Пейдж рядом. Майлз жался позади. Итан смотрел на неё напряжённо, не отрываясь.

— До встречи, Морроу, — сказал отец Дэмиан. — И помни: я уже слышу твой голос.

И он ушёл в темноту за сценой, оставив после себя холод, который не уходил ещё долго.

***

Элис шла к двери на негнущихся ногах. Итан схватил её за руку, как только она подошла.

— Что он тебе сказал? — спросил он. Голос был злым, но не на неё.

— Он всё знает, — ответила Элис. — Про карту. Про передатчик. Про всё.

Итан побледнел.

— Что именно? — переспросил он. — Дословно.

— Что карта мне не поможет. Что старые ходы и провода — это ерунда. Что он знает каждый мой шаг. — Элис обхватила себя руками, будто ей было холодно. — И что он слышит мой голос.

Итан на секунду замер. Потом резко выдохнул и оглянулся на двери актового зала.

— Это не просто угроза, — сказал он. — Он знает. Значит, Блэквуд знает. А если знает — значит, уже всё решено.

— Что решено? — спросила Пейдж, и голос у неё дрогнул.

— Где Сэм? — вместо ответа бросил Итан.

Сэм уже подходил, придерживая Майлза за плечо. Майлз был белый и мелко трясся.

— Я здесь, — отозвался Сэм. — Майлзу плохо. Его всю службу колотило.

— Это всё тот хор, — пробормотал Майлз, вытирая мокрое лицо рукавом. — Я не хотел петь. Но слова лезли сами. Я даже не знаю, откуда они во мне.

— Со всеми так было, — тихо сказала Пейдж. — Я тоже не знала ни слова, а губы сами шевелились. Как будто кто-то пел вместо меня.

Сэм кивнул.

— Это не просто пение. Это призыв. Нас словно настраивали на одну волну. И те, кто пил «Молоко Ангела», — они уже не сопротивлялись. Ты видел, Итан? Они дёргались, как марионетки.

— Видел, — отрезал Итан. — Поэтому и говорю: нам нужно убираться отсюда. Сейчас.

— Куда убираться? — спросила Элис. — Ты про комнаты?

— Про комнаты. Да. Запереться и не выходить до утра.

— Но если нас ищут...

— Если нас ищут, то тем более! — Итан повернулся к ней, и в его глазах блеснуло что-то тёмное. — Ты не понимаешь, Элис. Эти, из восточного крыла, — он кивнул в сторону коридора, — их держат там не просто так. Они уже не дети. Если их выпустят сюда, в северное крыло, в общие коридоры... Это будет не просто ночь. Это будет бойня.

Пейдж ахнула.

— Бойня? Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Я видел, на что они способны, когда их накачивают этой дрянью. Один парень в прошлом году перегрыз ремень, которым его привязали к кровати. Перегрыз, понимаешь? Зубами.

Майлза передёрнуло.

— Я слышал про это. Говорили, что у него пена шла изо рта.

— Говорили, — повторил Итан. — А я видел. И если Блэквуд решит, что пора "проветрить"их, — нам крышка.

— Тише, — вдруг сказал Сэм и поднял руку.

Все замерли. Где-то в глубине здания — далеко, но различимо — послышался медленный стук. Как будто кто-то бил кулаком в дверь. Раз. Другой. Третий.

— Что это? — прошептала Пейдж.

— Не знаю, — ответил Сэм. — Но нам точно не стоит это выяснять.

Итан сжал плечо Элис.

— Всё. Идём. Быстро и тихо. Никаких разговоров.

Они двинулись по коридору, стараясь ступать как можно тише. Ковровая дорожка глушила шаги, но каждый скрип половицы под ногами казался оглушительным. За спиной, из актового зала, снова донеслось тихое пение, похожее на стон. Или на молитву.

— Это никогда не закончится, — прошептал Майлз. — Этот хор. Он будет сниться мне всю жизнь.

— Главное, чтобы эта жизнь не кончилась сегодня, — ответил Итан.

— Думаешь, они уже вышли? — спросила Элис.

Итан не ответил. Он смотрел в конец коридора, туда, где сгущались тени.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но ночь только началась.

И снова где-то далеко, в темноте за закрытыми дверями, раздался настойчивый стук. Словно кто-то хотел, чтобы его впустили. Или уже выпустили...