62 Часть

Сколько дней прошло с момента нашего возвращения в монастырь, я не считал. Но дворец мы покинули на следующий день после встречи с князем.

Вернувшись, я не замечал ничего: ни того, как идет время, ни того, как меня зовут. Для меня всё стало однообразным: вот я встаю, иду к Его Высочеству, вижу, как его одевают помощники, и замираю, встречаясь со взглядом принца.

«Как ты умудрился поставить меня выше себя?»

«Как ты посмел возвысить меня на пьедестал!»

Ответа на мои немые вопросы, естественно, не было. Оставалось только кивнуть на приветствие принца и, спрятав глаза, начинать службу. Ни наставления Советника, ни тренировки, ни древние фолианты — ничего не могло отвлечь меня от этих мыслей. Я слишком часто начал уходить от реальности, раз сам Советник подошёл ко мне с вопросом:

— Что случилось?

Мне не хотелось ничего говорить. И даже настойчивый, сверлящий взгляд Советника не мог меня заставить.

— Встретился с прекрасной матерью-Императрицей, вот и подумал о своей... — произнес я, сделав жалостливую паузу и пряча глаза в пол.

Да, моя игра была прекрасна. Советник поверил, с некоторой неловкостью поджал губу, бросил сочувствующий взгляд и ушел.

Вскоре настал момент, когда мысли совсем замучили меня, лишив сна. Я жил с тремя соседями, которые надоедали мне своим храпом. Вздохнув, я скинул одеяло и принял сидячее положение. Посмотрев в окно, где сияла яркая луна в окружении множества звезд, я решил взяться за кисть, пока есть время.

С такими мыслями я полез к кровати, доставая свой набор кистей и чернил. Делать что-то серьезное не планировал, так что краски мне не понадобятся.

Так я и оказался на крыше одного из зданий. Забраться сюда было нетрудно, а вид на небо открывался великолепный. Вот так, зажгя свечу, я и приступил к рисованию, в процессе погружаясь всё глубже и глубже в себя.

«Если бы можно было нарисовать авторитет, как бы вы его изобразили?»

Чаще всего в мыслях появляется мужчина солидный, которого легко представить в офисном костюме. Но также авторитетными могут быть и любимые персонажи. К тому же авторитет может быть совершенно иным в разных сферах. К одному мы можем прийти по личному вопросу, к другому — по рабочему.

«А с какими вопросами ко мне приходит принц?»

«Чему я вообще его учил?»

Не быть наивным, чувствовать правильный оттенок ситуации  и обладать гибким мышлением.

По сути, я смешивал политику и личное. Теперь даже не удивительно, что я оказался на вершине.

И всё-таки я не хочу там быть.

Анализируя все свои уроки, я будто прозрел. Впервые в жизни я увидел, насколько принц зависим от меня. От моего слова, от моего взгляда. Мне стоило только приказать, как принц повиновался.

И ведь правда, я могу остановить его одной рукой. И мне даже не нужно его бить — достаточно просто сказать «стоп».

Такое повиновение слишком сильно для простого авторитета. Я стал чем-то большим. Скорее всего, принц выстроил мой образ в своей голове, а зная его максимализм, он, увидев, что я в чём-то превосхожу его, поставил меня выше.

По мнению принца, что может быть выше него?

Только Боги.

И тут меня осенило. Кисть в моей руке замерла, оставляя большую кляксу на бумаге. Некий холодок пробежал по моей спине, дыхание замерло на миг, а затем я начал жадно глотать воздух.

Руки задрожали, и вскоре меня отрезвил резкий треск. Посмотрев на правую руку, я увидел сломанную пополам кисть. Похоже, я сжал её слишком сильно.

Сознанием я вернулся в реальность, а вот тело не могло прийти в норму так быстро. Я слышал биение сердца в ушах.

Отложив всё, я сел в позу лотоса и начал заниматься дыхательной техникой, насыщая тело кислородом, а также природной ци, что тоже было полезно. Кислород делал своё дело, опьяняя меня, принося в тело смирение и покой, позволяя мыслить трезво.

Быть Богом в чужих глазах… страшная пытка для меня.

Я никогда не намеревался быть таким, как мой отец.

И почему я раньше не подумал о таком варианте развития событий? Зная максимализм принца — да и вообще, осознавать свой просчет было как-то некомфортно.

Мне пора прекращать судить всех людей по своим параметрам. То, что я бы так не сделал, ещё не значит, что другие не сделают. Хотя я тоже возвышал свою мать и всемогущего отца, которому было на меня наплевать. Но я-то цеплялся за них, будучи мелким сопляком, и то от отчаяния. За кого я ещё мог цепляться, пытаясь выжить?

А принц каким боком пошёл по моим стопам в столь поздние годы для «розовых очков»? Он же не ребёнок!

Хотя с этим можно поспорить. Ладно, но принцу никогда не требовалось выживать. Ему не нужно было подчиняться воле взрослых и быть к ним чутким, так как они влияют на твою жизнь. Он был любимчиком в своей семье! Я не понимаю, как так произошло? Как за короткий срок какой-то нищий, грязный, к тому же выходец из борделя, смог стать Богом?

А я ведь даже не замечал, когда звоночки были прямо у меня под носом. А зачем мне было замечать? Принц послушен, легко ведётся на каждое моё слово — удобно ведь!

Я сидел на крыше, сжимая в руке сломанную кисть. Две половинки, которые ещё минуту назад были единым целым. Как и моё представление о том, кем я стал для принца.

Вдох. Выдох.

Дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться, но мысли… мысли не унимались.

Зачем я всё это делал?

Я смотрел на звёзды, но видел перед собой принца. Его лицо, когда он впервые сказал: «Я спасу всех». Его растерянность, когда цветы завяли. Его улыбку, когда он наконец начал понимать.

Зачем я учил его, если он так и остался в иллюзиях? Просто теперь я стал главным участником этих… наивных мечтаний о великом наставнике.

А возможно, он вообще не сядет на трон?

Вопрос повис в воздухе, а мозг быстрыми сценами начал прокручивать ещё свежие воспоминания о дворце. Слишком много странностей. Слишком тихие аристократы. Слишком спокойная императрица. Слишком послушный принц, который даже не думает о невесте, да и вообще живёт в иллюзиях.

Зачем я учил его, если он стал зависимым от меня?

Этот вопрос был острее. Я не хотел быть чьим-то богом. Я хотел научить его думать самостоятельно. Но вместо этого… вместо этого он смотрит на меня так, будто я спустился с небес.

Он хоть что-то усвоил? Или просто запомнил то, что я говорил, и повторяет как попугай?

Я не знал. И от этого на душе повисла тяжесть. Тяжесть ответственности, ведь весь этот сыр-бор устроил я, и я даже не представляю, как его разгребать.

Правильно ли я поступил, взвалив на себя эту ношу?

Вот он, главный вопрос. Но ответа на него у меня тоже не было.

Я посмотрел на сломанную кисть. Две половинки. Как моя жизнь — «до» и «после». Как моя роль — учитель и… кто? Идол? Отец? Бог?

— Да какая разница, — прошептал я в темноту.

Вместо того чтобы продолжать терзаться, я взял одну половинку кисти — ту, что с остатками ворса — и макнул её в чернила. Сломанная, короткая, неудобная. Но рисовать можно и ей.

Я не знал, что буду рисовать. Рука сама вела по бумаге.

Первые штрихи — тени. Не контур, не форма, а просто пятна, которые я набрасывал широкими, нервными движениями. Чернила ложились густо, почти чёрные, и расплывались там, где я слишком долго держал кисть. Обычно я бы поправил, растушевал, добавил воды, чтобы смягчить переход. Но сегодня мне не хотелось мягкости.

Потом появился контур плеч. Затем руки, лицо и волосы.

Я рисовал принца.

Но не того, что улыбается и называет меня «А-Цин». Не того, кто краснеет от моих слов. Не того, кто стоит на пороге взрослой жизни, ещё наивный, но уже пытающийся думать.

Я рисовал другого принца.

Того, который мог бы стать.

Тонкие черты лица, миловидные — куда деваться, природа наградила. Но глаза… глаза были холодными. Не те золотисто-карие, в которых плескался свет. Льдины. Пустые. И улыбка — лёгкая, изящная, чуть насмешливая — не та, которой он улыбался мне. Та, которой он будет улыбаться, когда перестанет верить.

Когда поймёт, что люди не такие добрые, не такие честные и благородные.

Когда увидит, что его мечты — прах.

Когда разочаруется настолько, что из него выйдет монстр.

Когда он пойдёт по первому пути и сядет нахуй. Всё так, как я предсказывал в самом начале.

Он стоял на рисунке — красивый, опасный, с короной из терний, сплетённой из его же иллюзий. А в руках — не меч, не скипетр. А обломки. Те самые, из которых он должен был строить счастье, но вместо этого… вместо этого стал их частью.

Я смотрел на рисунок и чувствовал нечто странное.

С одной стороны — ужас. Это же принц. Это тот, кого я учил. Тот, кого я… к кому я…

С другой стороны…

Боже, какой же он красивый.

Я даже замер, осознав эту мысль. Нет, не в том смысле, что я вдруг воспылал страстью к его тёмной версии. Но… чёрт возьми, этот образ попадал прямо в мой любимый типаж. Холодный, опасный, с лёгким прищуром, с насмешливой улыбкой, с пустотой в глазах, которая манит и пугает одновременно.

«Ты серьёзно, Му Цин? Ты сейчас стоишь на грани нервного срыва, а твой внутренний эстет радуется, как ребёнок новой игрушке? К тому же ты смотришь на портрет шестнадцатилетки!»

Последняя пришедшая мысль без всяких колебаний заставила меня сжечь бумагу. И только после того, как рисунок превратился в пепел у меня в руках, я смог успокоиться.

— Шестнадцать — возраст согласия! — подтроллил меня голос в голове.

— Пошёл в жопу, — заткнул его я, резко вставая с насиженного места. — Я в педофилы не пойду!

Вот так вот я снова оказался в своей кровати. Сна не было ни в одном глазу, хотя я и не отказался бы отрубиться, перестав слышать своих соседей и мысли, что продолжали бегать в моей голове. Большинство из них я даже не вспомню, но голова от этого легче не становилась.

Если принц уже сейчас видит во мне бога, то однажды, когда он поймёт, что я всего лишь человек… что тогда?

К сожалению, потолок не мог дать мне ответа, и мне пришлось с неким разочарованием в собеседнике повернуться на бок, закрыв глаза и делая ещё одну попытку заснуть.

— Эх, Се Лянь, Се Лянь…- на задворках сознания я уловил свой усталый голос. — Ты хоть представляешь, как тяжело быть тем, кого ты поставил выше себя? И что мне делать? Обратиться к Советнику?

По правде говоря, довольно страшновато к нему подходить… Вдруг он выгонит меня.