Тени и струны

Лира Блэк родилась в семьдесят восьмом году в семье, где чистокровный долг всегда стоял выше чувств. Её отец, Сириус Блэк, будучи старшим сыном, подчинился воле матери и женился на Эмме - девушке, с которой был обручен с детства. Он воспринимал её как близкого друга или сестру, но точно не как любимую женщину. Со временем Эмма забеременела. Но жизнь в доме Блэков была невыносимой: из-за постоянных, яростных ссор между Сириусом и Вальбургой атмосфера накалилась до предела. В конце концов Вальбурга не выдержала бунтарства сына и официально вычеркнула его из семейного древа Блэков. Сириус был вынужден навсегда уйти из дома, когда ему было около восемнадцати-девятнадцати лет.

Он так и не смог вживую увидеть рождение своей дочери. Эмма же, несмотря на холодность мужа, сильно полюбила Сириуса, даже прекрасно понимая, что это не взаимно. Показать малышку отцу лично она уже не могла, но, найдя в себе силы, отправила ему тайное письмо. В нём она подробно описала, что у них родилась дочь, которую она назвала Лирой, и отдельно упомянула об удивительной особенности её глаз.

В семьдесят девятом году, когда Лире исполнился всего год, Эмма тяжело заболела после родов и скончалась. В том же году ушли из жизни дедушка Орион и дядя Регулус, и годовалая Лира осталась на площади Гриммо под суровой опекой Вальбурги.

---

Первые шесть лет жизни Лиры Блэк прошли под звон старого пианино и скрип половиц, которые стонали от шагов разгневанной бабушки.

Вальбурга была высокой, костлявой женщиной с вечно поджатыми губами и ледяным взглядом. Она не терпела шума, слабости, громкого смеха и тем более - магловского мусора. Поэтому, когда Лира в пять лет случайно принесла в дом найденную на чердаке старую акустическую гитару, бабушка вырвала инструмент из её рук и вышвырнула в мусорный бак на улице.

- Это грязь, Лира. Магловская дешёвка. Блэки играют на пианино и скрипке. Запомни раз и навсегда.

Лира запомнила.

И той же ночью, дрожа от холода в одной ночной рубашке, она вытащила гитару из бака. Треснутый корпус, две оборванные струны, но она была её. Лира спрятала инструмент под кроватью, заваленной старыми книгами, и каждую ночь, когда дом затихал, доставала его. Она не знала нот, не умела читать аккорды - она просто перебирала струны, слушая, как дерево поёт под её пальцами. Это был её способ не плакать.

Потому что плакать было нельзя.

При бабушке Лира была идеальной девочкой: прямая спина, скромный взгляд в пол, ровные ответы на любые вопросы. Она играла этюды на пианино, не сбиваясь, несмотря на то, что пальцы онемели от страха. Она читала книги по истории древних семейств, заучивая имена и даты, чтобы бабушка не нашла повода для наказания.

Но повод всегда находился.

Линейка опускалась на запястья за слишком громкий звук. На голени - за недостаточно быстрый поклон. На спину - за случайно оброненное слово. Каждая мелочь - неправильно завязанный бант, не та нота, взгляд в сторону - превращалась в удар. Кровь выступала каплями, оставляя тонкие белые шрамы, которые Лира тщательно скрывала под длинными рукавами платьев и свитеров. Она научилась менять повязки сама, не издавая ни звука.

Единственным существом, которое знало правду, был Кикимер.

Старый, ворчливый домовик с огромными глазами, наполненными вечной тревогой, появлялся в её комнате каждый раз, когда бабушка уходила спать. Он приносил мази, которые жгли, а потом успокаивали боль, бинты, которые он аккуратно накладывал на её руки, и зелья, от которых синяки рассасывались за ночь.

- Мисс Лира не плакать, - бормотал он, склоняясь над ней. - Мисс Лира - Блэк. Блэк терпеть. Блэк не показывать слабость.

- Я знаю, Кикимер, - шептала девочка, сжимая его морщинистую ладонь.

Когда Вальбурга отсутствовала, Лира превращалась в другого ребёнка. Она снимала с себя тяжелые юбки, забиралась с ногами на подоконник, брала гитару и играла. Не громко - тихо, почти шёпотом, чтобы звук не просачивался за дверь. Она перебирала струны, закрывала глаза и представляла, что её пальцы не изранены, что она не одна, что где-то есть люди, которые улыбаются просто так, без причины.

Когда она уставала от гитары, она открывала старые фамильные книги. Там были шифры - зашифрованные письмена, которые никто не мог разгадать. Странные руны, наложенные одно на другое, сплетённые в узлы, которые не поддавались даже самым опытным чародеям. Лира сидела при свечах и разгадывала их. Это было похоже на игру. Единственную игру, которую ей разрешали. Она находила в этих загадках что-то своё, сокровенное - будто древние Блэки оставили ей послание, которое никто, кроме неё, не должен был прочитать.

Глаза она тоже прятала. За стёклами очков, которые носили все Блэки, скрывалась гетерохромия: один глаз серый, фамильный, Блэковский, а второй - изумрудно-зелёный, мамин. Лира не снимала очки даже ночью, потому что знала: бабушка ненавидит этот зелёный глаз. Слишком живой, слишком тёплый, слишком напоминающий о той женщине, которую Сириус не любил, но которая всё равно оставила в этом доме свою частичку.

Восемьдесят шестой год принёс смерть.

Вальбурга угасла быстро - кашель, кровь, закатившиеся глаза. Лира стояла у двери в гостиную, не проронив ни слезинки, когда эльфы забирали тело. Она не плакала. Она не могла. Вместо слёз она взяла гитару и играла всю ночь, пока пальцы не стёрлись в кровь.

Но даже в этом она осталась одна. Вальбурга умерла, и Кикимер исчез вместе с ней - домовик обезумел от горя, перестал разговаривать, и его пришлось отправить в приют для старых эльфов. А Лиру - живую, семилетнюю девочку с двумя разными глазами - отправили в магловский приют для детей, оставшихся без опекунов.

Там было холодно, сыро и шумно. Чужие дети, чужие воспитатели, чужая еда. Лира никому не говорила о магии, о Гриммо, о гитаре. Она просто сидела в углу, перебирая в голове древние руны, и ждала, пока кто-то придёт за ней.

И однажды пришёл.

Ремус Люпин появился через три месяца. Усталый, в потёртом пальто, с осторожными движениями человека, который знает, что такое боль. Он взял её за руку, посмотрел в глаза через стёкла очков и сказал:

- Ты Лира? Я был другом твоего отца. Я обещал твоей матери, что позабочусь о тебе, если смогу. Дай мне шанс.

Лира посмотрела на него. Серый и зелёный глаза встретились с его карими. Она не улыбнулась, не заплакала. Она просто кивнула.

Ремус удочерил её с трудом - слишком много бумаг, слишком много вопросов, слишком много взглядов в сторону его шрамов. Но он настоял на своём и забрал Лиру обратно на площадь Гриммо, 12.

- Это твой дом, - сказал он, открывая дверь. - Ты единственная наследница. Мы можем жить здесь. Или можем уехать. Как ты решишь.

Лира шагнула через порог и вдохнула знакомый запах пыли, нафталина и старого дерева. Она не боялась этого дома. Это был её дом. И она решила остаться.

Первые несколько месяцев в доме Блэков с Ремусом были странными. Лира привыкла к тому, что взрослый либо кричит, либо бьёт. Но Ремус не бил. Он не кричал. Он предлагал выбор.

- Хочешь есть? - спрашивал он. - Нет? Хорошо. Но чай будет на столе, если передумаешь.

- Хочешь пойти на прогулку? Не хочешь? Я могу почитать тебе книгу.

- Хочешь играть на гитаре? Давай послушаю.

Он разрешал ей всё, что она хотела. И Лира начала потихоньку оттаивать. Она играла на гитаре каждый вечер, сидя на подоконнике. Она разгадывала шифры, переворачивая страницы старых фолиантов, и Ремус сидел рядом с кружкой чая и слушал, как она вслух перебирает варианты.

Он был хороший.

Когда Ремус понял, что музыка - это её спасение, он принёс ей подарок. Большие проводные наушники в чёрном кожаном оголовье и небольшой пластиковый диктофон. Внутри было записано больше сотни магловских песен - тихих, грустных, нежных, таких, под которые хотелось закрыть глаза и качаться в такт.

- Заряжать я не знаю как, - сказал он, виновато пожимая плечами. - Но я подумал, что ты разберёшься.

Лира разобралась. Она взяла его старую палочку, осторожно направила на диктофон и пропустила крошечный разряд магии - ровно столько, чтобы появился слабый ток. Диктофон загудел, засветился, и из наушников полилась музыка.

Лира стояла в своей комнате, смотрела на наушники в руках и не плакала. Она улыбнулась - впервые за много лет.