Закон выживания

Дождь затянул небо над Казанью с самого утра серой, унылой пеленой. В подвале универсамовской качалки пахло сыростью, застарелым потом, мазутом от тренажёров и дешёвыми сигаретами. Из дальнего угла, где тускло горела одинокая лампочка, доносились глухие, ритмичные удары.

— Жёстче, Анжела, блять! Доворачивай кулак на выдохе! — Андрей Пальто стоял вполоборота, держа кожаные лапы. Его лицо было сосредоточенным, очки сдвинуты на переносицу. — Если разъездовский уёбок попрёт на тебя в упор, ты не должна пятиться. Шаг в сторону — и суй ему снизу в челюсть. Ну!

Анжела, тяжело дыша, сделала резкий уклон. Её кудри растрепались, пара капель пота скатилась по смуглой щеке. Она резко выбросила руку вперед — удар пришелся точно в центр лапы с сухим, хлёстким хлопком. Андрей удовлетворённо кивнул.

Ещё пару недель назад он думал о том, чтобы собрать вещи и уехать с ней в Москву, сбежать от этой бесконечной асфальтовой бойни. Но сейчас, глядя на её горящие карие глаза, Пальто понимал: бежать некуда. Улицы Казани не отпускают просто так. Либо ты учишься убивать в себе страх и драться на равных, либо тебя ломают. И Андрей выбрал первое. Он лично гонял Анжелу каждый день до седьмого пота, и теперь Мальва дралась не хуже парней — жёстко, хладнокровно, без девичьих соплей.

В центре зала Валера Турбо спарринговал с Ангелиной. Рыжая Пружинка двигалась как кошка. Её мятно-зелёные глаза косились на Валеру, когда она уходила от его ленивых, но тяжёлых джебов.

— Неплохо, Пружинка, — ухмыльнулся Турбо, вытирая пот со лба. — Только дистанцию держи, а то прилетит — мало не покажется.

Вдруг тяжелая железная дверь подвала со скрипом приоткрылась. Пацаны мгновенно напряглись, а Марат потянулся рукой к лежащей под лавкой арматуре. Но на пороге появился не хадишевский боец.

В подвал вошел Иван Степанович — отец Суворовых. Высокий, хмурый, в наглухо застёгнутом плаще. Его тяжелый, пронзительный взгляд старого рабочего мгновенно оценил обстановку: плакаты с Шварценеггером, ржавое железо и побитые лица пацанов.

— Опа... батя, — прошептал Марат, лихорадочно заталкивая куском ноги лежащий на полу кастет под старый шкаф.

Вова Адидас, который до этого сидел на подоконнике и курил, быстро спрыгнул и пошел навстречу отцу, на ходу пряча сигарету за спину.

— Бать? Ты чего тут? Нам же… мы же говорили, у нас тренировка. Спортивная секция.

Иван Степанович не ответил сыну. Он медленно прошёл в центр зала, переводя взгляд с тяжело дышащей Анжелы на взъерошенную Гелю.

— Спортивная секция, говоришь? — тихо, с угрозой спросил отец. — А чего у вас спортсмены с такими рожами, будто их только что из КПЗ выпустили?

Зима, сидевший на брусьях, мгновенно соскочил и расплылся в своей самой дружелюбной, дебильной улыбке:

— Иван Степанович! Здравия желаю! Да вы что, какой КПЗ? Мы тут занимаемся по передовой методике оздоровления советской молодежи! Система «Атлетизм и гигиена». Кардио-нагрузки, суставная гимнастика... Маратка вон у нас вообще на кандидата в мастера спорта готовится! Марат, покажи Иван Степановичу ласточку!

Марат завис на секунду, а потом нелепо задрал ногу назад, балансируя руками и пытаясь изобразить прилежного физкультурника. Выглядело это так, будто его бьет током.

— Завали хайло, Вахит, — не оборачиваясь, бросил отец. Он подошёл вплотную к Турбо. Валера не отвёл глаз. Он выпрямился, возвышаясь над отцом Гели, но в его позе не было агрессии — только глухое, пацанское уважение.

Иван Степанович долго всматривался в лицо девятнадцатилетнего Турбо. Он подметил всё: рассечённую бровь, шрам на скуле и этот страшный, пустой взгляд человека, который слишком рано научился бить людей насмерть.

— Валера, — тяжело выдохнул отец. — Я вчера за столом промолчал. Мать плакала, Вовка зубы заговаривал. Но я не слепой. Ты мою дочь, Гелю, любишь?

— Люблю, Иван Степанович, — ровно, без единого колебания ответил Турбо. — Серьезнее некуда.

— Тогда почему она у тебя с разбитыми руками ходит? — отец ткнул пальцем в сторону Ангелины. — Спортсмены вы хреновы. Если я узнаю, что из-за твоих уличных делов с её головы хоть один рыжий волос упадет… я тебя сам, лично, под этим асфальтом закопаю. Мне насрать на твой Универсам. Понял меня?

— Понял, Иван Степанович, — тихо сказал Турбо. — Но на улицах сейчас так: либо она умеет бить, либо её бьют. Я её защищаю. И её, и Анжелу.

Отец Суворов тяжело вздохнул, покачал головой и развернулся к выходу.

— Домой чтоб к девяти были. Обе, — бросил он дочерям и громко хлопнул железной дверью.

Как только дверь закрылась, все в подвале выдохнули.

— Ху-у-ух, блять… — Марат сполз по стене. — Я думал, он мне сейчас этой арматурой по хребту пропишет.

В этот момент в качалку вбежал мелкий пацан из «скорлупы», тяжело дыша:

— Пацаны! Там… в школе… Штакет и разъездовские девки, подружки Томирис, шепчутся. На вечерней дискотеке девчонкам устроят пиздец. Кощей дал добро. Сказали, будут резать кудри Кровавым сёстрам.

Ангелина и Анжела переглянулись. На их лицах не было страха. Только холодный, синхронный оскал.

— Ну что, Мальва, — Геля крутанула в руке связку ключей. — Потанцуем?

— Потанцуем, Пружинка, — ответила Анжела, затягивая волосы в тугой хвост.

8 сентября. Школьный спортзал гудел. Под потолком крутился самодельный зеркальный шар, бросая блики на крашеные стены. Из колонок орал «Ласковый май», а толпа десятиклассников прыгала в полумраке, поднимая тучи пыли.

Ангелина и Анжела стояли в центре круга. На них были простые платья, но под подолами скрывались плотные джинсы, а на руках — кожаные митенки. Андрей и Марат стояли чуть поодаль, контролируя выходы. Турбо вместе с Зимой дежурили на улице возле мотоциклов, готовые в любую секунду ворваться внутрь.

Вдруг песня оборвалась на середине. Раздался громкий щелчок, и зал погрузился в абсолютную, зловещую темноту. Школьники испуганно закричали, началась давка.

— Время пошло, окружай рыжую! — раздался хриплый голос Штакета где-то справа.

Но разъездовские ублюдки не знали одного: девочки больше не были беззащитными жертвами. Они тренировались выживать в темноте.

Анжела среагировала мгновенно. Из кармана она выхватила приготовленный заранее пакет с сухим мелом и тальком, который дал ей Зима, и с силой швырнула его в лицо первому подбежавшему разъездовцу. Тот взвыл, ослепленный белым облаком. Анжела, не теряя секунды, сделала резкий шаг вперед и нанесла мощный удар локтем снизу вверх — точно в челюсть. Раздался глухой хруст, и парень рухнул на пол.

Рядом Ангелина уже работала связкой ключей.Зажав металлические стержни между пальцами, как кастет, Пружинка сделала выпад и жестко полоснула нападавшего по щеке.

— Сука-а-а! Она мне лицо вскрыла! — истошно заорал кто-то в темноте.

В этот момент тяжелые двери спортзала с грохотом распахнулись. В проеме показались силуэты Турбо и Пальто. Валера зажег мощный армейский фонарь, луч которого выхватил из темноты сцену боя.

— Пацаны, код «Зима»! — крикнул Турбо.

— Холодрыга, блять! — отозвался Зима из коридора, заваливая одного из разъездовских, пытавшихся заблокировать пожарный выход. Это были их кодовые фразы, чтобы в темноте не перебить своих.

Андрей Пальто двигался как призрак. Он ворвался в гущу драки, его очки зловеще блеснули в луче фонаря. Штакет пытался замахнуться на Анжелу куском трубы, но Андрей перехватил его руку на лету. Пальто провел жесткий подсекающий удар под колено, Штакет упал, и Андрей методично, с глухими ударами, впечатал его лицо в деревянный паркет спортзала.

Включился аварийный свет. Спортзал представлял собой поле боя: трое разъездовских валялись на полу, скуля от боли. Штакет лежал под ногами у Андрея, его лицо превратилось в кровавую кашу.

Директор школы и завуч, вбежавшие в зал, застыли в ужасе.

— Что… что здесь происходит?! Васильев! Суворовы! Вы исключены! — закричала завуч.

Андрей медленно поднялся, вытирая окровавленные костяшки платком. Он посмотрел прямо в глаза директору, и в его взгляде была такая взрослая, леденящая сталь, что пожилой мужчина невольно отступил на шаг.

— Слушайте меня сюда, — тихо, но отчетливо произнес Андрей, наступая ногой на руку стонущего Штакета. — Эти ублюдки пришли сюда с ножами и трубами, чтобы порезать наших девчонок. Мы защищали свою школу и свою честь. Если хоть одна бумага пойдет на наше исключение — весь «Универсам» завтра будет стоять у ваших квартир. И поверьте, директор, разговаривать мы больше не будем. Это наша школа. И мы её отстояли.

Директор сглотнул слюну и молча кивнул, уводя бледную завучиху под руку. Разъездовские, скуля, поползли к выходу.

На следующий день тучи над Универсамом сгустились еще сильнее. Кощей понял, что физически девчонок не взять, и решил действовать хитрее. Используя свои связи среди районных чиновников и завуча школы (которая была дальней родственницей одного из его старших), он запустил процесс закрытия качалки «за пропаганду асоциального поведения и экстремизма среди молодежи». Пацанов начали прессовать участковые, а девчонкам в школе ежедневно угрожали детской комнатой милиции.

Вова Адидас ходил чернее ночи.

— Они нас из системы выжимают, — говорил он на экстренном сборе. — Закроют подвал — мы останемся на улице, а там нас мусора быстро поодиночке передушат.

Турбо молча курил у окна. Он знал, что есть один выход. Выход жесткий, пацанский, но смертельно опасный. Он нашел контакт со «старшими» из группировки «Кинопленка», которые стояли по иерархии выше Кощея и давно хотели прибрать к рукам привокзальный ларек, подконтрольный Универсаму.

Валера решил отдать эту прибыльную точку «Кинопленке» в обмен на то, чтобы они жестко «осадили» Кощея и заставили его забрать заявления из милиции и школы. Для Турбо это был огромный риск — сдать точку пацанов ради безопасности девчонок считалось на грани «отшива». Но ради Гели он был готов на всё.

Вечером того же дня Ангелина узнала об этом от Марата. Она была в ярости и смятении.

Дождь лил как из ведра, заливая лобовое стекло старой «копейки», которую Турбо одолжил у Зимы. Валера сидел за рулем, глядя на темную улицу. Дверь резко открылась, и в салон, пахнущий дешевым бензином и сыростью, влетела промокшая Геля.

— Ты совсем охуел, Валера?! — закричала она, сбрасывая капюшон. Её мятные глаза горели гневом в полумраке приборной панели. — Ты отдаешь привокзальный ларек этим киношникам?! Из-за нас?! Из-за меня?!

Турбо даже не повернулся. Он затянулся сигаретой, выпуская дым в приоткрытое окно.

— Пружинка, не лезь не в свои дела. Это пацанские терки.

— Нет, это мои дела! — Геля схватила его за плечо, силой разворачивая к себе. — Пацаны тебя за это отшить могут! Ты точку сдаешь! Вова тебя не поймет! Я не стою такой жертвы, Валера! Не смей ломать свои принципы ради меня!

Турбо резко выбросил сигарету в окно и схватил её за запястья. Его лицо было совсем близко, на нем играли желтые блики уличного фонаря.

— Да мне похуй на этот ларек, Геля! Слышишь ты меня или нет?! — его голос сорвался на глухой, хриплый рык. — Мне похуй на принципы, если завтра тебя закроют в спецприемнике или какой-нибудь хадишевский ублюдок сунет тебе заточку под ребро в подворотне! Ты для меня дороже всего этого сраного асфальта, дороже качалки, дороже Универсама! Если надо будет — я сам подставиться готов, лишь бы ты жила нормально! Поняла ты меня, рыжая?!

Ангелина замерла. Её дыхание перехватило. В его глазах было столько дикой, пугающей нежности и отчаяния, что вся её злость мгновенно испарилась. Она прижалась своим лбом к его лбу, чувствуя, как его руки дрожат, крепко сжимая её ладони.

— Валер… мы прорвемся, — прошептала она, и слеза скатилась по её щеке, смешиваясь с дождевой водой. — Но не сдавайся. Мы сильные. Мы вместе.

Турбо выдохнул, утыкаясь носом в её мокрые кудри.

— Прорвемся, Пружинка. Куда мы денемся.

В этот момент задняя дверь «копейки» открылась, и в салон, отряхиваясь как мокрый пес, запрыгнул Зима.

— Фу-у-ух, блять, ну и погодка! — Вахит бесцеремонно уселся на заднее сиденье, вытирая лицо рукавом олимпийки. — Любовь-морковь под дождем — это, конечно, красиво, но у нас тут терки посерьезнее. Вова сказал, с директором школы надо решать.

Он ухмыльнулся, глядя на притихших Валеру и Гелю:

— Я тут вспомнил, как я в седьмом классе пытался с завучем договориться, когда меня за курение за углом поймали. Притащил ей банку армейской тушенки из заначки бати и говорю: «Валентина Петровна, это вам для укрепления нервной системы, а курил не я, это всё ветер надул!» Она меня этой банкой чуть по голове не перетянула. Но тушенку забрала, сука такая, и из школы не выкинула! Мораль сей басни такова: у каждого своя цена, пацаны. Прорвемся.

Все невольно рассмеялись. Зима, как всегда, смог разрядить обстановку своим фирменным юмором.

Они знали, что впереди их ждет тяжелая неделя, война с Кощеем переходила на новый, взрослый уровень, где ломались не только кости, но и судьбы. Но теперь, сидя в душном салоне старой машины, под шум проливного дождя, они чувствовали себя единым целым. Кровавые сестры и их пацаны стояли спина к спине, готовые держать свой район до самого конца.

______________________________

ОгоНе забываем ставить звездочки!!!