Скромный подарок

Март в Хогвартсе оказался капризным месяцем. Лёд на озере почернел, покрылся трещинами и, наконец, с грохотом начал сходить, унося с собой леденящие воспоминания о втором испытании. Воздух ещё пах снегом, но в нём уже витало обещание сырой земли и почек. Для Александры это время стало периодом странной, внутренней перестройки.

Мысли о Джордже, однажды признанные в тёплом кругу подруг, больше не прятались в дальние уголки сознания. Они стали частыми, навязчивыми гостями, окрашивая будни в новые оттенки. Она ловила себя на том, что ищет его рыжую голову в толпе, что улыбается про себя, вспоминая его очередную нелепую шутку, что перед сном её пальцы иногда касаются той самой точки на ладони, будто проверяя, не привиделось ли то тёплое прикосновение. Но между ними ничего не менялось кардинально. Они общались — легко, по-дружески, пересекаясь в коридорах, иногда за одним столом в компании его брата и её отряда. Он был тем же — весёлым, изобретательным, чуть безалаберным. И в этой неизменности была своя прелесть, но и своя мука.

Ревность нагрянула внезапно, подло и совсем не героически. За завтраком в Большом зале Александра, отвлекаясь от разговора с Тарасом о новой тактике, бросила привычный взгляд на гриффиндорский стол. И увидела его. Джорджа. Он сидел не с Фредом и Ли, а с какой-то миловидной девушкой, с которой, кажется, вместе делал проект по травологии. И он… смеялся. Не так, как обычно — громко и заразительно. А как-то иначе. Тише, внимательнее, склонившись к ней, и в его глазах, обычно таких озорных, светилось неподдельное, заинтересованное внимание. Девушка что-то живо рассказывала, размахивая ложкой, а он слушал, кивая, и его улыбка была какой-то… обычной.

Всё внутри Александры сжалось. Холодная, острая игла пронзила грудину где-то под сердцем. Это была не яростная, ослепляющая ревность, а что-то более едкое и беспомощное. Укол сомнения. А что, если для него она — всего лишь интересный знакомый, «та самая крутая чемпионка из Колдовстворца», с которой было весело на балу и которую было нужно поддержать в трудную минуту? Что, если все эти тёплые взгляды, это объятие, эта готовность быть стеной — лишь проявления его врождённого, щедрого дружелюбия, которое он щедро раздаёт всем подряд? Она наблюдала, как он что-то говорит девушке, и та заливается смехом, и этот смех резал слух.

Александра резко отвернулась, уставившись в свою тарелку с овсянкой. Аппетит пропал мгновенно. Глупо. Нелепо. Она даже не знала, что это за девушка. У них нет никаких обязательств. Они ничего не обещали друг другу. Но эта логичная, холодная мысль не могла пересилить жгучее, иррациональное чувство уколотой гордости и… страха. Страха, что место рядом с ним, которое в её мыслях уже стало тёплым и своим, на самом деле вакантно и уже занято кем-то другим, более простым, более подходящим для его мира взрывающихся конфет и лёгкого общения.

Она промолчала. Не сказала ни слова ни Агате, ни Ольге. Просто проглотила этот комок неприятного чувства и постаралась забыть. Но забыть не получилось.

Позже тем же утром она пыталась вышибить дурные мысли физической нагрузкой. Тренировка с Алексеем у озера была её идеей. Бег по влажной, протаявшей земле, резкие ускорения, отработка бросков — всё, чтобы тело устало настолько, чтобы мозг отключился.

Алексей был идеальным партнёром для такого дела. Спокойный, молчаливый, невероятно выносливый. Он был одним из её самых старых и верных друзей в отряде, тем, кто всегда был на подхвате, чья сила и надёжность никогда не ставились под сомнение. Между ними никогда не было и намёка на что-то большее — отчасти потому, что в Колдовстворце у Алексея уже была девушка, Лиза, тихая и сильная из их же школы. Их сближению в прошлом году поспособствовал, как ни странно, весь их отряд, включая Сашу, которая тогда подшучивала над застенчивым казаком и помогала ему подбирать слова для первых писем домой. Их отношения были прочными и далёкими, и это знание делало общение с Алексеем абсолютно безопасным и комфортным.

Они сделали очередной круг, замедлили шаг, переходя на быстрый шаг, чтобы отдышаться. Влажный, холодный воздух обжигал лёгкие. Озеро, уже почти свободное ото льда, дышало тяжёлой, сырой прохладой.

— Сильнее бей, — внезапно сказал Алексей, его голос, низкий и ровный, нарушил ритмичный звук их шагов. — На последнем заходе. Чувствую, что сдерживаешься. Думаешь о чём-то другом.

Александра лишь хмыкнула, вытирая пот со лба рукавом.

— Всё время о чём-то думаю.

— Про озеро? — спросил он, глядя прямо перед собой.

— Нет. Уже прошло.

Они прошли ещё метров сто в тишине, прежде чем Алексей снова заговорил, на этот раз его тон сменился с тренировочного на задумчивый.

— Помнишь, как мы с тобой в позапрошлом году за сопкой тренировались? Ты тогда свой фирменный удар отрабатывала, а я тебя на контратаках ловил. Мороз под тридцать, сопли к коленям, а ты хоть бы хны. Упертая была, как баран.

На его грубоватом, обычно не склонном к лирике лице промелькнула тень улыбки.

— И сейчас такая же. Только… будто внутри не мороз, а пар костровый. Который и греет, и обжигать может.

Александра бросила на него быстрый взгляд. Он редко говорил так образно.

— К чему это?

— К тому, что видел я, как ты на завтраке смотрела на того гриффиндорского рыжего, — прямо сказал Алексей, не сбавляя шага. — И вид у тебя был, будто тебе в овсянку соли вместо сахара насыпали.

Она замерла на секунду, потом резко зашагала снова, чувствуя, как щёки наливаются жаром уже не от бега.

— Не было ничего.

— Было, — невозмутимо парировал он. — И не в первый раз. Так что, Сань, выкладывай. Этот Уизли… он чего? Серьёзно?

Вопрос, заданный с такой прямой, братской простотой, сломал последние заслоны. С Алексеем не нужно было играть в тонкости или скрывать «командирское» лицо. Он был тем, с кем можно было говорить начистоту.

Она вздохнула, сдавшись.

— Не знаю, Лёш. Серьёзно или нет… Я и сама не понимаю. Он… — она замялась, подбирая слова. — Он как портал в другой мир. Где всё проще, смешнее, где можно не быть «сильнейшей» каждую секунду. Он видел меня в самой жалкой форме и… не отвернулся. Не стал жалеть по-дурацки. Просто был рядом. И теперь… теперь я ловлю себя на том, что жду этих встреч. И бешусь, когда он так же улыбается кому-то ещё. Глупо, да?

— Не глупо, — отрезал Алексей. — По Лизе я тоже сначала бесился, когда она с другими парнями из нашего курса болтала. Пока сам к ней не подошёл и не разобрался. — Он сделал паузу, дав ей переварить. — Ты с ним говорила? Про это?

— Нет. О чём говорить? «Джордж, мне кажется, я ревную тебя к какой-то девушке с ложкой»?

— Можно и так, — пожал плечами Алексей. — Прямота, она как мой клинок. Разрубает любой узел. Хуже не будет. Либо прояснится, либо… ну, значит, не твой он. Зато знать будешь, а не мучиться.

Его логика была такой же простой и неоспоримой, как удар кулаком. Никаких сложных стратегий, никаких намёков.

— Я боюсь, — неожиданно для себя призналась она шёпотом.

— Все боятся, — кивнул Алексей. — Я, когда к Лизе шёл, коленки тряслись. Но шёл. Потому что иначе так и остался бы смотреть на неё издалека. А она — лучшая, что со мной приключалось. — Он остановился и повернулся к ней, его спокойные глаза смотрели прямо и честно. — Ты у нас самая смелая, Сань. Дракона не испугалась. А своего страха — испугалась? Сходи. Спроси. Хоть сегодня, хоть завтра. А то видеть, как ты киснешь, нам, твоей гвардии, уже тошно.

Он хлопнул её по плечу, тяжёлой, дружеской ладонью, и пустился обратной рысью к замку, оставив её одну на берегу.

Александра стояла, глядя на тёмную воду. Страх никуда не делся. Но к нему прибавилось что-то новое — не решимость, нет. Скорее, осознание выбора. Можно было и дальше молча наблюдать, ревновать, строить догадки и изводить себя. А можно было последовать простому совету Алексея и его нехитрой, казачьей мудрости: подойти и разрубить узел. Риск огромен. Но цена бездействия, как она теперь понимала, могла быть ещё выше.

Она глубоко вдохнула сырой, озёрный воздух и медленно пошла вслед за Алексеем к замку. В голове, вместо хаотичных мыслей, уже начал выстраиваться смутный, пугающий, но очень чёткий план.

Мысли, запущенные утренним эпизодом и откровенным разговором с Алексеем, не утихали, а лишь набирали силу, превратившись в назойливый, беспорядочный рой. Александра не могла усидеть в башне, где каждая знакомая складка обстановки, каждый смех подруг напоминали ей о её собственном смятении. Ей нужно было пространство, воздух, движение.

Она вышла в задний двор Хогвартса, тот, что выходил к начинающим темнеть склонам и дальним, ещё голым перелескам. Вечерний воздух был свеж и резок, пах талым снегом, мокрой землёй и дымком из труб замка. Она шла быстро, почти бесцельно, пытаясь физической усталостью заглушить внутреннюю тревогу.

В голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же аргументы. С одной стороны: её чувства были новыми, хрупкими, возможно, даже наивными. Джордж был первым парнем за пределами её мира боевых искусств, суровой магии и железной дисциплины, который видел в ней не только силу, но и что-то человеческое, уязвимое. Но это не делало его чувства автоматически взаимными. С другой стороны: его поведение — та защита, то объятие, эти тёплые, понимающие взгляды — не было похоже на простую дружескую вежливость. Или похоже? Может, он просто такой со всеми? Добрый, отзывчивый, готовый поддержать? Эта мысль жалила особенно больно, потому что ставила под сомнение её уникальность в его глазах.

А что, если она всё выдумала? Настроила себя на романтический лад из-за обстоятельств — бал, опасность, общее потрясение? А для него она так и осталась «интересной знакомой из Колдовстворца», с которой весело провели время?

Она остановилась, опершись ладонями о холодный камень низкой ограды. Глупо. Нелепо. Она, Александра Гонсалес, привыкшая оценивать риски, просчитывать ходы и действовать наверняка, теперь тряслась от неуверенности, как первокурсница перед первым поцелуем. Совет Алексея — «подойти и спросить» — висел в сознании как приговор. Это было правильно. Логично. По-казацки прямолинейно. И от этого не становилось менее страшно.

Именно в этот момент, когда её мысли достигли пика сумбурной горечи, сзади раздался знакомый, весёлый голос, который врезался в её размышления, как солнечный луч в сумерки.

— Гонсалес! Архитектурой любуешься? Или ищешь, куда бы пристроить пару взрывных украшений? Я, кстати, могу посоветовать парочку слепых зон у флигеля профессора Снейпа…

Она резко обернулась. Джордж стоял в нескольких шагах, его руки были засунуты в карманы мантии, а лицо озаряла такая широкая, беззаботная улыбка, что на контрасте с её мрачными думами она казалась почти неестественной, ослепительной. Он явно был в отличном настроении. Глаза его сияли, вся фигура излучала какую-то ликующую энергию.

— Уизли, — выдохнула она, автоматически пытаясь натянуть на лицо привычную маску лёгкой иронии, но вышло не очень убедительно.

Он, не смущаясь, подошёл ближе, и его взгляд, быстрый и наблюдательный, сразу же зафиксировал что-то не то в её позе, в напряжении вокруг глаз.

— Ой-ой, — протянул он, но без насмешки, скорее с мягкой обеспокоенностью. — А у тебя сегодня лицо… не то чтобы «после удачного эксперимента», а скорее «после встречи с моим экспериментальным слизнем, который съел домашнее задание». Всё в порядке?

Его прямота, всегда такая обезоруживающая, на этот раз застала её врасплох. Она хотела отшутиться, сказать что-то резкое, отгородиться. Но усталость от внутренней борьбы и этот его искренний, тёплый интерес сделали своё дело.

— Всё… сложно, — выдавила она, снова отворачиваясь к темнеющему пейзажу. — Просто мысли.

Джордж не стал настаивать. Он просто прислонился к ограде рядом с ней, плечом к плечу, и тоже уставился вдаль. Его присутствие, обычно такое шумное, сейчас было удивительно спокойным.

— Понимаю. У меня тоже иногда мысли такие… запутанные. Обычно я их разгоняю, запустив что-нибудь в небо. Но сегодня, — он повернул к ней голову, и в его улыбке появилась довольная тайна, — сегодня у меня как раз получилось кое-что, что выгоняет все плохие мысли. На раз-два.

Он вытащил из кармана не какой-нибудь взрывоопасный шар, а небольшой, изящно свернутый кожаный футляр.

— Смотри, — сказал он, открывая его. Внутри, на бархатной подкладке, лежала пара изящных серёжек. Но не простых. Маленькие, тонкой работы фигурки животных — то ли птицы, то ли дракончики — были вырезаны из какого-то тёмного, мерцающего изнутри дерева. — Это не взрывается. Совсем. Это… наоборот.

Он взял одну серёжку и легонько дунул на неё. Крошечная фигурка вдруг ожила, шевельнула крылышками и издала тихий, мелодичный звук, похожий на перезвон крошечного колокольчика. Звук был чистым, ясным, и он странным образом отозвался внутри, словно растворяя часть тяжёлого клубка в груди.

— Звук покоя, — пояснил Джордж, смотря, как птичка замирает, снова превращаясь в украшение. — Пока носишь, в голове тишина. Ну, почти. И мелкие тревоги разгоняет, — он пожал плечами. — Иногда нужно делать что-то просто красивое и тихое. Я… я подумал, тебе, может, понравится.

Он протянул футляр ей, и в его жесте не было ни намёка на ухаживание или давление. Было просто желание поделиться чем-то хорошим, что у него получилось. И в этой простоте, в этой немудрёной попытке принести ей покой, было больше искренности, чем в тысячах правильных слов.

Александра взяла футляр. Пальцы её дрогнули. Она смотрела на крошечных мерцающих птичек, затем на его лицо — открытое, сияющее от скрытой гордости за свою работу и от чего-то ещё, более тёплого.

— Спасибо, — прошептала она, и голос её сорвался. Все её сложные мысли, страхи, ревность — всё это вдруг показалось таким надуманным и далёким перед лицом этого простого, щедрого жеста. — Это… невероятно красиво. И… да. Мне кажется, это как раз то, что нужно.

Джордж сиял ещё сильнее.

— Ну, знаешь, если начнётся паника перед третьим испытанием — надевай. Гарантирую, мысль о плохом покажется смешной по сравнению с моими первыми попытками их оживить. Одна птичка у меня так распахнула крылья, что улетела в суп на кухне. Домовики до сих пор в недоумении.

Она рассмеялась, и этот смех, наконец, был настоящим, лёгким, смывающим остатки напряжения. В этот момент, глядя на его улыбку, на эти тёплые, живые глаза, она с внезапной ясностью поняла одну вещь. Неважно, что было утром. Неважно, как он общается с другими. Это — вот этот момент, эта его готовность видеть её не только сильной, но и нуждающейся в тишине, эта радость от того, что он может её чем-то порадовать — было настоящим. А всё остальное… всё остальное нужно будет выяснить. Но не сейчас. Сейчас можно было просто принять этот подарок и этот вечер.

— Пойдём? — предложил Джордж, кивнув в сторону замка, где в окнах уже зажигались огни. — А то Фред, наверное, уже нашёл мой запас «тихого порошка» и решил проверить его на звукоизоляции в библиотеке. Надо спасать книги, и мою с его и без того шаткую репутацию.

— Пойдём, — согласилась Александра, пряча футляр во внутренний карман куртки, прямо у сердца. И они пошли вместе, и тяжёлые мысли отступили, уступив место тихому, тёплому ожиданию и новому, крепнущему чувству, что, возможно, она для него — всё-таки не просто кто-то.