Теплый вечер

Недели, отделявшие их от ледяного ужаса озера, оказались плотной, насыщенной и на удивление целительной. Жизнь в Хогвартсе, казалось, сделала глубокий вдох и двинулась дальше, унося с собой остроту шока, но оставляя в душе неизгладимые уроки. Для отряда Колдовстворца эти дни выстроились в особый, внутренний ритм, где обычные хогвартсские занятия чередовались с чем-то своим, глубинным.

Их учёба не ограничивалась залами замка. Раз в несколько дней в башню, овеянную морозным ветром с озера, прилетали или являлись иным, не всегда понятным способом их преподаватели. Это были не похожие на местных профессоров люди. Мастер по клинковой магии, лицо которого было изрезано шрамами, похожими на руны, проводил с Алексеем, Дариной и желающими занятия во внутреннем дворе, где учил не фехтовать, а «разговаривать» со сталью, чувствовать её сопротивление и пение, вкладывая в удар не просто силу, а волю. Женщина с лицом, покрытым тончайшим, как паутина, узором татуировок-оберегов, проводила для девушек тихие уроки «шитья мира» — искусству вплетать магию в узлы, в нити, в сам воздух вокруг, создавая зоны покоя или незаметной защиты. Их магия редко гремела и сверкала. Она была тихой, вязкой, укоренённой. Они учились чувствовать токи земли под ногами даже на каменном полу, различать голоса ветра в дымоходах, читать предзнаменования в узорах инея на стекле. Александра, погружаясь в эти практики, находила в них странное успокоение. Здесь не нужно было быть чемпионом. Нужно было быть восприимчивой. И это исцеляло.

Свободное время теперь было редким и драгоценным. Его часто проводили все вместе, но иногда возникали и такие, сугубо свои, моменты. Как вот этот вечер.

В комнате, отведённой девушкам их отряда, царила атмосфера абсолютного, блаженного уюта. За окном выл февральский ветер, а внутри пахло сушёной мятой, лавандой и сладковатым дымом специальных свечей из пчелиного воска, которые привезла Марина. Все восемь девушек расположились кто где: на кроватях, на разбросанных по полу груде подушек и овчинах, завернувшись в мягкие, домашние халаты и пижамы. Волосы у всех были распущены, лица очищены от дневной пыли и напряжения.

Шёл разговор. Тихий, тёплый, переливчатый, как ручей. Говорили о разном, но плавно, неизбежно тема скользнула туда, куда она всегда скользит в такие вечера в кругу близких подруг.

Ольга, развалясь на брюхе и подпирая подбородок руками, с огоньком в глазах рассказывала о своём дурмстрангце.

— И представляете, сегодня он мне через домового эльфа передал не букет, а… засушенный горный мох. С запиской: «Напоминает о стойкости и ваших волосах». Романтика, скажу я вам, специфическая!

Все засмеялись.

Дарина, сидевшая, скрестив ноги, и точащая ноготь маленьким кривым ножичком, фыркнула, но в её глазах играла не привычная насмешка, а что-то более смущённое.

— Мой с бала хоть практичный. Спросил, не научу ли его сабельным приёмам для «повышения культурного обмена». Зато честно.

Затем наступила короткая, но ощутимая пауза. Взгляд Дарины на секунду стал отстранённым, а губы плотно сжались. Все знали, о ком она не говорит, но о ком все думали в этот момент. О Степане. Между казачкой, горячей и прямой, и суровым старообрядцем всегда существовала странная, магнитная напряжённость. После бала, где они оба — вопреки всем ожиданиям — оказались без пар, это негласное притяжение, всегда тлеющее под спудом их идеологических споров, вспыхнуло с новой силой. Они не ссорились теперь. Они избегали смотреть друг на друга, а когда их взгляды всё же встречались — а это случалось всё чаще — в воздухе словно пробегала тихая, электрическая искра, от которой Дарина хмурилась, а Степан ещё мрачнее отводил глаза, сжимая в кармане свои чётки. Это было не противостояние, а какое-то новое, невысказанное и оттого ещё более волнующее состояние. Дарина резко провела ножичком по ногтю, отвлекая всех от этой темы, которую никто не решался поднять, но которая витала в воздухе комнаты почти осязаемо.

— А мой пуффендуец, — тихо, с лёгкой улыбкой сказала Агата, поправляя одеяло на коленях и мягко меняя атмосферу, — принёс мне книгу о свойствах лунных камней. Говорит, напомнила ему ту, что у меня была в библиотеке, он запомнил.

— Вот это внимание! — оценила Лариса, заплетая на ночь свою длинную, белую как лён косу.

Одна за другой, каждая делилась каким-то маленьким, тёплым штрихом, смешной историей или просто ощущением. Даже молчаливая Сардаана, перебирая чётки, кивнула в сторону Алтаны и произнесла хрипловатым голосом: «Твой ветер стал спокойнее. Это хорошо». Алтана лишь улыбнулась в ответ, и всем было понятно, о ком и о чём речь.

Александра сидела, прислонившись спиной к кровати Агаты, и слушала. На её лице играла лёгкая, отстранённая улыбка. Ей было хорошо в этом кругу, в этой ауре доверия и лёгкости. Она радовалась за подруг, ловила знакомые интонации в их голосах, и где-то на задворках сознания тихо теплилась мысль, которая стала посещать её всё чаще. Мысль о рыжих волосах, о взгляде, полном понимания без слов, о твёрдом объятии в холодной нише у окна. О том, как он стоял у госпитального крыла, застывший, но не сломленный. О том, как их взгляды теперь встречались в столовой или в коридоре — нечаянно, и всегда это сопровождалось коротким, тёплым кивком, который говорил больше, чем десяток фраз.

Её размышления прервал голос Ольги, хитрый и напевный:

— Ну а ты, наша командирша? Всё слушаешь, да молчишь. У тебя-то ведь тоже появился свой… ну, как бы это сказать… «источник контролируемого веселья»?

В комнате наступила заинтересованная тишина. Все взгляды мягко устремились на Александру. Даже Агата перестала гладить одеяло и внимательно посмотрела на подругу.

Александра почувствовала, как по щекам разливается предательское тепло. Она сделала вид, что поправляет подушку за спиной.

— Да о чём вы? С Джорджем? Мы… просто общаемся. Он забавный. И… надёжный.

— «Надёжный», это уже кое-что, — с ударением произнесла Дарина, откладывая ножичек. — После всей этой истории с озером… мало кто может этим похвастаться.

— Он просто поступил как друг, — отмахнулась Александра, но её собственные слова звучали для неё плоско.

— Друг, который на балу за тебя стеной встал, а потом нашёл, что сказать, когда тебе было хуже всего, — мягко вставила Агата. Её голос не давил, а просто констатировал факты, которые все они видели.

— И который с тех пор как-то уж очень часто оказывается на твоём пути в библиотеке, — с улыбкой добавила Марина. — Я три раза натыкалась.

— И который вчера, когда ты летела с урока, чуть не уронил свой чемодан с какими-то шестерёнками, чтобы тебе дорогу уступить, — подхватила Ольга, сверкая глазами. — Я всё видела!

Александра пыталась сохранить маску безразличия, но под дружным, тёплым напором подруг оборона таяла. Она вздохнула, сдаваясь, и откинула со лба чёрную прядь.

— Ладно, ладно. Он… — она запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы пафосно. — С ним… легко. Не нужно притворяться кем-то другим. Он не делает между мной и чемпионом большой разницы. В его мире есть место и взрывающимся сумасшедшим розыгрышам, и… — она снова запнулась, — …и чему-то очень простому, настоящему. И да, — она признала наконец, глядя на свои колени, — я о нём думаю. Чаще, чем стоило бы. И эти мысли… они странные. Не такие, как о вас. Тёплые и немного тревожные. Как будто обнаружила у себя в кармане что-то ценное, что забыла, как туда положила, и теперь боишься потерять.

Она выдохнула, сказав это вслух впервые. В комнате не было взрывов восторга или подколов. Было одобрительное молчание. Даже невысказанное напряжение вокруг Дарины и Степана отступило перед этой искренностью, растворившись в общем тёплом чувстве.

— Это и есть начало, Сань, — тихо сказала Агата. — Самое настоящее. Когда не можешь объяснить, но чувствуешь тепло.

— Главное, чтобы это тепло было от костра, а не от подожжённой твоей же белой пряди его экспериментами, — с привычной практичной осторожностью заметила Дарина, и все снова засмеялись, уже легко, снимая остаток напряжения.

Разговор пошёл дальше, плавно сменив тему. Но в душе Александры после этого признания стало и спокойнее, и светлее. Она посмотрела на своих подруг — смеющихся, спорящих, уютно устроившихся в их общей, тёплой норке. На Дарину, чьё лицо на миг, когда разговор коснулся Степана, выразило не привычную воинственность, а смущённую задумчивость. И подумала, что какими бы суровыми ни были испытания, какая бы магия ни ждала впереди, эти моменты — искренние, простые, наполненные доверием, зарождающимся чувством и тихим, волнующим напряжением невысказанного, — и есть самое настоящее волшебство. Сильное, тихое, сложное и бесконечно ценное.