Глава 7 «Петроградское тепло»

— Мой телефон, — тихо сказала я, вытаскивая трубку из кармана куртки. — Нужно набрать Олю.

Я набрала её номер, прижимая трубку к уху. Оля ответила почти сразу, но её голос был приглушённым, она говорила быстрым, напряжённым шёпотом.

— Ника? Вы выбрались?

— Да. Ноутбук у нас, — я бросила взгляд на Даню. — Но на нём стоит защита от подбора. Три попытки, и жёсткий диск сотрёт всё. Даня говорит, пароль или обходной ключ может знать Ефимыч — старый бухгалтер Кирилла.

В трубке послышался шорох бумаг.

— Ефимыч... Я помню эту фамилию по старым оперативным сводкам, — зашептала она. — Его настоящее имя — Геннадий Ефимович Коваль. Он действительно вёл дела Кирилла лет пять назад, а потом его попытались убрать. Он выжил и залёг на дно. Я попробую пробить его по закрытой базе пенсионного фонда и соцстраха, но мне нужно время. И ещё, Ника...

— Что?

— Савельев вернулся в отдел злой как чёрт. Он расспрашивал дежурного, куда делась твоя машина. Твои автономера зафиксировала камера на выезде из Приморского района. Они пока не объявили тебя в розыск — шеф не хочет поднимать шум вокруг дела, которое официально закрыли, но Савельев ищет тебя лично. Тебе нельзя возвращаться домой. И на улице оставаться тоже.

— Я поняла. Спасибо, Оль. Ищи Ефимыча.

Я сбросила вызов и повернулась к Дане.

— К моей квартире ехать нельзя. Савельев проверяет мои маршруты.

Даня медленно открыл глаза, повернул голову и посмотрел на меня своим долгим, нечитаемым взглядом.

— Поехали ко мне, — негромко сказал он. — Мой двор — колодец. Туда чужие машины не заезжают, а соседям на четвёртом этаже плевать, кто ко мне приходит. Переждём там.

Я заколебалась всего на секунду. Разум твердил, что ехать домой к главному подозреваемому по делу об убийстве — это профессиональное самоубийство. Но на часах было почти пять утра, пальцы ног в мокрых ботинках онемели от холода, а за спиной лежал украденный ноутбук. Выбора не было.

Я включила передачу, и мы медленно покатилась по тёмным, заваленным мокрыми листьями улицам Петроградки.

Комната Дани оказалась крошечной каморкой на последнем этаже старой коммуналки. Длинный, полутёмный коридор пах пылью. Здесь было тихо — соседи спали глубоким предрассветным сном.

Даня тихо провернул ключ в замке и пропустил меня вперёд.

Внутри было на удивление чисто, хоть и хаотично. Огромное окно выходило прямо на крыши соседних домов, затянутые туманом. У стены стоял низкий матрас, заваленный тёмными пледами, в углу — старый деревянный стол с кучей проводов, наушников и звуковой картой. Пахло табаком, мятой и холодным чаем.

— Снимай куртку, — Даня закрыл дверь на засов.

— Ты насквозь мокрая.

Я стянула тяжёлую, влажную полицейскую куртку. Бежевый свитер под ней тоже местами потемнел от дождя. Меня начало крупно трясти — запоздалая реакция на адреналин и холод наконец накрыла тело. Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и не могла остановиться.

Даня молча подошел к шкафу, покопался на полках и вытащил огромное, безразмерное черное худи.

— Держи. Переоденься, — он протянул его мне. — Твой свитер влажный, ты заболеешь. Я выйду на кухню, поставлю чайник.

Я взяла мягкую, сухую ткань. Когда дверь за ним закрылась, я быстро стянула свитер и натянула его худи. Оно было мне почти до колен, рукава пришлось закатать в несколько раз. Оно пахло им, но главное — оно было сухим и невероятно теплым.

Через пять минут Даня вернулся, неся две кружки с горячим чаем. Он уже успел переодеться в сухую серую футболку. Без куртки и капюшона он казался ещё больше, его широкие плечи почти загораживали свет от тусклой лампы на столе.

Он поставил кружки на подоконник, подошел ко мне и молча забрал из моих рук мокрую одежду, развесив её на старой чугунной батарее.

— Садись, — он указал на матрас.

Я послушно опустилась на край, поджав под себя ноги. Даня сел рядом, протягивая мне горячую кружку. Я обхватила её ладонями, жадно впитывая тепло.

— Дань... — тихо позвала я, глядя на то, как пар поднимается от чая. — Почему ты полез в это? Если бы ты просто ушел, полиция бы даже не стала искать убийцу. Тебя бы никто не тронул.

Даня усмехнулся, глядя на свои большие ладони. На его пальцах были старые татуировки — какие-то неровные готические буквы, набитые ещё в подростковом возрасте.

— Не тронул? — он покачал головой. — Ты плохо знаешь Кирилла. Алиса была моей подругой. Единственной, кто помог мне, когда пытался зацепиться за нормальную жизнь в этом городе. Когда её убили, Кирилл сразу понял, что ноут пропал. Он бы не оставил меня в живых просто на всякий случай. На улицах быстро учишься одной вещи: если не будешь драться сам, тебя сожрут и даже костей не оставят.

Я внимательно смотрела на его профиль. В тусклом свете его резкие скулы казались мягче, а в глазах больше не было той колючей, злой защиты, с которой он встретил меня. За этой маской уличного парня скрывалась глубокая, выжженная тишина одиночества.

— А ты? — Даня вдруг повернулся ко мне, и его голубые глаза оказались пугающе близко. — Тебе двадцать три. Ты только пришла в этот отдел. Зачем тебе это? Ради присяги? Извини, но в твоём отделе присягой только ноги вытирают.

— Не все такие, как Савельев, — тихо ответила я, опуская взгляд на свои пальцы. — Мой отец тоже был следователем. Он всегда говорил, что если ты пройдёшь мимо одного преступления, то в следующий раз мимо тебя пройдут, когда тебе нужна будет помощь. Он погиб при исполнении. Я просто... я обещала ему, что буду честной.

Даня молчал. Я чувствовала его взгляд на своём лице — тяжелый, изучающий, но на удивление теплый.

— Опять замерзла, — негромко произнес он.

Прежде чем я успела что-то сказать, он забрал у меня пустую кружку, поставил её на пол и аккуратно взял мои ладони в свои руки. Его пальцы были сухими, шершавыми и невероятно горячими. Он начал медленно, бережно растирать мои онемевшие пальцы, согревая их своим дыханием.

— Кашин... — прошептала я, пытаясь высвободить руки, но в этой его заботе было столько простого, несыгранного тепла, что моя упрямая стена дала глубокую трещину.

— Тихо, — Даня упрямо покачал головой, не выпуская моих рук. Он поднял взгляд, и наши глаза встретились в полумраке комнаты. — Я же вижу, как тебя трясет. Перестань со мной воевать. Мы сейчас в одной петле.

Он придвинулся чуть ближе. Наша близость на этом низком матрасе под шум питерского дождя за окном казалась чем-то нереальным, вырванным из контекста опасной погони. Я чувствовала тепло его тела, видела крошечную ссадину на его щеке.

Даня медленно протянул левую руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся моей щеки. Его прикосновение было удивительно нежным для такого парня.

— Ты очень красивая, Ника, — тихо, почти хрипло произнес он. — Даже когда злая.