Встреча в «Кабаньей голове»

Письмо было коротким и не оставляющим выбора. «Фред. Срочно. «Кабанья голова», Хогсмид. Суббота, два часа. Только ты. Э.». Не «миледи», не шутки. Просто инициал. И это больше всего встревожило Фреда.

Он пришёл раньше. Сидел в самом тёмном углу прокопчённого паба, нервно вертя в пальцах пустой стакан. Когда дверь открылась, впустив клочок холодного дневного света, он поднял взгляд и… не сразу узнал её.

Фигура в тёмном плаще была слишком худой, почти бестелесной. Лицо, выглянувшее из-под капюшона, было призрачно-бледным, с синевой под глазами, глубокой и зловещей. Щёки впали, скулы резко выпирали. Она выглядела как тень самой себя, как человек, только что вышедший из долгой, изнурительной болезни. Или из чего-то похуже.

Но когда она уловила его взгляд и слабо, неуверенно улыбнулась, всё внутри него сжалось в ледяной комок. Это была она. Его Эмма. Но какая-то… сломанная.

Он вскочил, опрокинув стул. Она подошла к столику, её движения были медленными, осторожными, будто каждое причиняло боль.— Эмма… — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Что с тобой случилось?

Она села напротив, сняв капюшон. Её тёмные волосы, обычно такие густые, казались безжизненными.— Ага, — тихо сказала она, смотря куда-то мимо него. — Значит, тебе не сказали. Принципы. Надо было догадаться.

— Что значит «не сказали»? — его голос стал резче. — О чём? Эмма, что происходит? Ты как будто…

— Я скажу, — перебила она его, наконец встретившись с его взглядом. В её зелёных глазах, всегда таких ясных и острых, теперь была усталая глубина и… страх. Не перед ним. Перед тем, что она собиралась сказать. — Если… если обещаешь не психовать и не кричать. Пожалуйста.

— Не психовать? — он фыркнул, и в его смешке не было ничего весёлого. — Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили, а ты просишь меня не психовать? О чём, чёрт возьми, мне было «догадаться»?

Она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами.— Я… у меня были проблемы. С магией. С тем, что… осталось после того проклятия в детстве. Это вышло из-под контроля. Я… я чуть не… — она не смогла сказать «умерла» или «спрыгнула». — Меня откачали. Две недели я была в коме. В больничном крыле.

Каждое слово падало, как молот, разбивая его мир на осколки. Кома. Больничное крыло. Две недели. А он… он злился на её холодные письма. Он был занят своими дурацкими магазинными делами. Он не знал. Его не предупредили.

— Кто? — вырвалось у него, и голос был хриплым от нарастающей ярости. — Кто не сказал? Дамблдор? Твой брат? Сириус?! ПОЧЕМУ МНЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛИ?!

Он не кричал ещё, но его слова гремели в тишине их угла, заставляя пару старичков у барной стойки обернуться.— Фред, — она попыталась положить руку на его, лежавшую на столе в кулаке, но он дёрнулся. — Пожалуйста. Они… они боялись. Боялись, что ты… что ты сорвёшься. Наделаешь глупостей. Ты и так на ножах с министерством из-за магазина. Ты был нужен им… целым. И спокойным. А ты бы не был спокойным.

— НЕ БЫЛ БЫ СПОКОЙНЫМ? — на этот раз он действительно повысил голос, вскакивая. — Моя девушка две недели в коме, а я должен был быть СПОКОЙНЫМ?! Я бы разнёс этот проклятый замок до основания! Я бы…— И именно этого они и боялись! — она тоже встала, её собственное терпение лопнуло. Слёзы брызнули из её глаз, но она их смахивала со злостью. — Ты думаешь, я хотела, чтобы ты не знал? Ты думаешь, мне было легко писать эти дурацкие, холодные письма, пока я сама сходила с ума?! Мне было хуже всех! Но я понимала их логику! Ты — горячая голова, Фред! И в этой войне горячие головы горят первыми!

Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга через стол — он, пылающий обидой и беспомощной яростью, она — измученная, но не сломленная. Потом её плечи дрогнули. Вся её злость ушла, оставив только бесконечную усталость и боль.

— Пожалуйста, — прошептала она, и в её голосе снова появилась та самая, детская мольба, которую он слышал только однажды — на озере, когда она просила его подождать год. — Не надо. Ты ничего с этим не сделаешь. Рыжик мой… прошу. Держись. Ради меня.

И она сделала шаг вперёд, и обняла его. Нежно. Словно боясь, что он оттолкнёт. Её худое тело прижалось к нему, её голова уткнулась в его грудь.

И он сломался. Вся ярость, всё возмущение, вся боль вышли наружу не криком, а сдавленным рыданием. Он обвил её руками, прижимая к себе так крепко, как будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира, защитить своим телом от всех бед. Он плакал — тихо, отчаянно, как не плакал, наверное, с детства.— Я должен был быть там… — бормотал он в её волосы. — Я должен был заметить… в письмах… я должен был…— Тихо, — она гладила его по спине, сама едва сдерживая слёзы. — Тихо, мой рыжик. Всё позади. Я здесь. Я жива. И мне… мне так сильно нужна твоя сила сейчас. Не та, что ломает стены. А та, что держит. Просто держи меня. Вот так.

Он кивнул, не в силах говорить, и только крепче прижимал её к себе. Они стояли так послу полупустого паба, не обращая внимания на косые взгляды. Двое молодых людей, на чьи хрупкие плечи свалился весь ужас взрослой войны, нашедших друг в друге единственную, хрупкую, но нерушимую точку опоры.

Он не спрашивал подробностей. Не спрашивал про кошмары, про метку, про то, что именно за сила в ней вышла из-под контроля. Это могло подождать. Сейчас ему нужно было только одно — чувствовать, как она дышит. Как её сердце бьётся рядом с его. Как она жива.

А она, прижавшись к его груди, слушала этот знакомый, бешеный стук его сердца и впервые за долгие недели чувствовала себя по-настоящему в безопасности. Потому что её рыжик был с ней. И он, даже узнав самую страшную правду, не оттолкнул. А просто… держал. Как и обещал. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. И следующий. Вместе.