Боль в лабиринте

Трибуны, возведённые вокруг лабиринта для третьего испытания, гудели, как гигантский растревоженный улей. Воздух был наэлектризован ожиданием. Эмма сидела между Гермионой и… Фредом. Не рядом, как раньше, в толпе, а рядом, его рука лежала на спинке скамьи позади неё, его плечо было тёплой, надёжной точкой опоры в этом море нервного напряжения. Это было ново. Странно. И невероятно правильно.

С момента того разговора в пыльной комнате астрономии прошло несколько недель. Они не объявляли ничего на весь мир. Не было громких признаний или демонстративных объятий на глазах у всех. Просто… всё изменилось. Его шутки теперь включали её не как «миледи», а как соучастницу. Его взгляды стали длиннее, теплее, лишёнными прежней озорной двусмысленности — теперь в них была ясная, спокойная уверенность. Они проводили время вместе: она помогала ему с расчётами для новых изделий (он, к её удивлению, оказался талантливым, хотя и крайне неортодоксальным, инженером), он заставлял её отрываться от книг, уводя на прогулки к озеру или на крышу, откуда открывался вид на звёзды. Это была тихая, глубокая революция в её мире, и Эмма, к своему удивлению, не чувствовала ни капли страха или желания вернуть контроль. Она чувствовала только… покой.

Но сегодня покой был недостижим. Внизу, за живой изгородью лабиринта, был Гарри. Брат. Её первая и главная ответственность. Она сжала руки в кулаки на коленях, глядя, как чемпионы — Седрик, Гарри, Крам и Флёр — стоят у входа. Сириус, в своих последних письмах, был мрачен, предупреждая, что финал турнира — идеальная ловушка, и что-то явно готовится. Логика подсказывала то же самое. Всё было слишком гладко, слишком по-спортивному, после всех предыдущих смертельных опасностей.

Сигнал к старту прозвучал. Чемпионы скрылись в зелёных стенах. Трибуны затихли, все всматривались в лабиринт, где лишь изредка мелькали вспышки света от заклинаний или слышались отдалённые крики.

Первые минуты Эмма просто напряжённо следила. Потом её ключица заныла. Слабо, едва уловимо. Она поморщилась, списав это на нервное напряжение и неудобную позу. Но боль не утихала. Она нарастала. Из тупой ноющей превратилась в чёткое, жгучее покалывание прямо там, где под тканью мантии скрывалась её метка — тонкая ветвь с нераскрывшимися бутонами.

Эмма незаметно положила руку на ключицу, как будто поправляя воротник. Фред, почувствовав её движение, наклонился к ней.— Всё в порядке? — прошептал он, его дыхание коснулось её уха.— Да, просто… затекла, — соврала она, но её голос звучал напряжённо.

Боль усиливалась. Теперь это было не покалывание, а настоящий жар, будто под кожей тлел уголёк. Она невольно съёжилась. Фред обнял её за плечи, притянув ближе к себе. Этот жест был не только нежным, но и укрывающим. Он почувствовал, что что-то не так.

— Эмма? — его голос стал серьёзным.Она покачала головой, не в силах говорить. Её пальцы впились в ткань его мантии. Боль пульсировала в такт её бешеному сердцебиению. Это было не просто физическое ощущение. Это было… предупреждение. Зов. Что-то в лабиринте активировалось. Что-то тёмное, древнее, связанное с ней. С её меткой. С той ночью, когда пал Волан-де-Морт.

Внезапно в лабиринте что-то грохнуло. Послышались крики — уже не спортивные, а полные ужаса. На трибунах поднялась паника. Профессора засуетились. Флёр Делакур, её платье разорвано, выбежала из лабиринта, что-то крича на своём языке о «кошмарах». Потом вынесли на носилках ошеломлённого Виктора Крама.

Эмма почти не видела этого. Её мир сузился до жгучей боли в ключице и леденящего страха в груди. Гарри был там один. С Седриком. И что-то шло не так. Ужасно не так.

— Держись, — прошептал Фред, его рука крепко сжимала её плечо. Он тоже понял, что дело не в простом волнении. Он видел, как она бледнеет, как её зубы сжаты, чтобы не закричать.

Она прижалась к нему, пряча лицо у его плеча, стараясь заглушить боль и панику. Его запах — порох, дым, что-то неуловимо своё — был единственной опорой в рушащемся мире. Она думала о Гарри. О зелёном свете. О Волан-де-Морте. И о своей метке, которая горела, как сигнальный огонь, будто отвечая на какую-то близкую, страшную силу.

Внезапно боль достигла пика — острой, режущей вспышкой, заставившей её вскрикнуть. В тот же миг из глубины лабиринта взметнулся в небо столб зелёно-чёрного огня, и в воздухе разлилось леденящее душу ощущение чистого, немыслимого зла. Дементоры были детскими страшилками по сравнению с этим.

На трибунах началась настоящая истерика. Кто-то кричал, кто-то плакал. Фред прикрыл Эмму своим телом, как щитом, его взгляд метался между ней и лабиринтом, полный беспомощной ярости.

Потом… тишина. Гнетущая, мертвая тишина. И два силуэта, появившиеся у выхода из лабиринта. Гарри, волочащий за собой что-то… нет, кого-то. Тело Седрика Диггори. Мёртвое.

Крики. Плач. Хаос. Эмма вырвалась из объятий Фреда, её собственная боль забылась, затопленная новой, всепоглощающей — страхом за брата. Она бросилась вперёд, к краю трибун, не видя ничего, кроме бледного, искажённого ужасом лица Гарри и безжизненного тела в его руках.

Фред был рядом с ней, его рука снова легла на её спину, твёрдая и поддерживающая, пока мир вокруг них рушился, погружаясь в мрак, который был куда страшнее и реальнее, чем любой лабиринт. И даже в этом аду, глядя на брата, держащего тело друга, и чувствуя жгучую боль в своей метке, Эмма знала одно: что бы ни случилось дальше, она не будет одна. Его рука на её спине была клятвой, тише слов, но громче любого заклятия.