Августовские уравнения

Лето на Тисовой улице обрело новое, странное измерение - измерение относительного спокойствия. Дурсли по-прежнему жили в параллельной вселенной тостов и телевизионных передач, но теперь они делали это, осторожно обходя близнецов стороной, словно те были не детьми, а непредсказуемыми погодными явлениями. Дадли засел в своей комнате с новыми видеоиграми, и звуки виртуальных взрывов были музыкой по сравнению с его натужным флиртом.

Эмма ценила тишину. Она была как чистый лист пергамента перед новым учебным годом. Однако этот лист постепенно заполнялся. Не книгами по магии - основные труды за второй курс она уже проштудировала в июне. Нет, её ум был занят другим.

На стене её комнаты, скрытая от посторонних глаз простым заклинанием маскировки (которому научил её в последнем письме Фред, «на всякий скучный случай»), висела сложная диаграмма. Это была попытка картографировать хаос. В центре - «Тайная Комната (ликвидировано)». От неё лучи расходились к другим точкам: «Добби (эльф, мотивы?)», «Дневник Т. Реддла (артефакт-хранитель памяти)», «Наследство Слизерина», «Василиск (биологическое оружие)». Она соединяла точки линиями, подписывала гипотезы, ставила вопросы. Логика требовала систематизировать пережитое, вывести закономерности. Если одна часть наследия Тёмного Лорда (пусть и юного) существовала в виде дневника, могли быть и другие. Статистическая вероятность, хоть и низкая, не равнялась нулю.

Но чаще её мысли улетали от этих мрачных расчётов. Они уносились в Хогвартс, в гостиную Гриффиндора, где пахло жареным каштанами и старой древесиной, в библиотеку, где солнечные лучи падали на страницы, создавая золотые прямоугольники, на летающее поле, где ветер свистел в ушах... и на рыжие вихры, развевающиеся на этом ветру.

С Фредом она переписывалась. Их письма были странным гибридом научного отчёта и абсурдистского манифеста. Он описывал свои «эксперименты» с летними жабами (попытка создать «прыгучий зельный концентрат») и жаловался на Перси, который «оккупировал ванную с маниакальным блеском в глазах, готовясь к карьере министра». Она в ответ делилась наблюдениями за магическими свойствами садовых растений Дурслей (оказывалось, их бузина обладала слабым отталкивающим эффектом против гномов) и сухими комментариями о новых теориях пространственной магии, которые читала.

В одном из писем, в самом низу, после чертежа усовершенствованной бомбочки-вонючки, он написал: «Кстати, у мамы вышло неплохо с тем шарфом? Она вязала ещё один, цветом «закат над озером», говорит, что кому-то очень идёт. Просто так, к слову». Эмма перечитала это предложение десять раз. «Кому-то очень идёт». Её щёки горели. Она представила, как миссис Уизли, добрая, круглолицая волшебница, обсуждает с сыном цвета пряжи. И как Фред запоминает это. Это не было данностью. Это было... внимание. Отдельное, личное.

Она не ответила прямо на эту фразу. Вместо этого в следующем письме, между строк о когтеравенских рунах и ядовитых свойствах лютика, она вписала: «Шарф функционирует оптимально. Теплоизоляционные свойства на 37% выше, чем у стандартной шерсти. Передайте благодарность мастеру». И приписала мелким почерком: «Цвет «закат» был бы логичным дополнением к палитре. Для контраста».

Ответ прилетел быстро, с совой, которая выглядела слегка ошалевшей, как будто её заставили лететь без остановок. На клочке пергамента, пахнущем порохом и чем-то сладким, было нацарапано: «Мастер предупреждён. Контраст - наше всё. Ждите сюрприза к началу года. P.S. Не взрывайте бузину, пока меня нет. Нужен живой свидетель моих гениальных идей».

Эмма убрала письмо в шкатулку, где уже лежал прошлогодний шарф и засушенная оранжевая хризантема с Хэллоуина. Это была её капсула с иррациональным. Она открывала её иногда, когда логика мира Дурслей становилась слишком удушающей.

Гарри, в свою очередь, был на удивление спокоен. Он много читал учебники на третий курс, особенно увлекался «Магическими тварями и где они обитают». Иногда он выглядел задумчивым, и Эмма ловила на себе его взгляд - не тревожный, а оценивающий, будто он тоже что-то обдумывал, связанное с ней. Однажды за завтраком он сказал:- Слушай, Эм... Фред и Джордж. Они... они в порядке?- Определение «в порядке» субъективно, - ответила она, откладывая журнал «Прикладная алхимия». - Но с точки зрения жизнеспособности и отсутствия немедленных угроз для окружающих - да.- Просто... - Гарри покраснел и уткнулся в тарелку. - Они хорошие. Для Гриффиндора. И для друзей.

Эмма посмотрела на него внимательно. В его словах был не просто братский интерес. Было понимание. Смутное, но тёплое. Она кивнула.- Согласна. Они являются стабилизирующим фактором в экосистеме дома, несмотря на создаваемый поверхностный хаос.

Гарри фыркнул, и они продолжили завтрак в привычном, комфортном молчании.

Последние недели августа текли медленно, как патока. Эмма закончила свою диаграмму, зашифровала её сложным заклинанием и стерла со стены. Знания были упорядочены. Вопросы остались. Но теперь к ним добавилось новое, щемящее чувство - нетерпеливое ожидание. Не просто возвращения к магии. А возвращения к жизни. К спорам с Гермионей, к шахматным партиям с Роном, к тихим беседам в библиотеке, к взрывам смеха в гостиной и к тому особенному, тёплому блеску в карих глазах, который заставлял все её логические построения трещать по швам, оставляя лишь один простой, неоспоримый факт: ей не терпелось увидеть его снова.

Она стояла у окна, глядя на унылую улицу, и гладила Марса, свернувшегося на подоконнике. Третий курс. Новые предметы. Новые вызовы. И, возможно, новые данные для самого сложного и неизученного уравнения - уравнения, в котором переменная «Фред Уизли» принимала всё большее и большее значение. Она была готова. Почти.