Спящий бутон в доме №4

Эмма Поттер никогда не чувствовала себя дома на Тисовой улице, дом номер четыре. И это была не просто тоска по чему-то лучшему - это было глубинное, физическое знание: это место ей не принадлежит.

Она и её брат-близнец Гарри были двумя каплями воды в море унылой нормальности Дурслей. У Эммы были такие же иссиня-чёрные, непослушные волосы, падавшие прямыми прядями ниже плеч, такие же ярко-зелёные, как весенняя листва, глаза, за овальными очками, и то же хрупкое телосложение. Она была живой копией их матери, Лили, как часто с горькой усмешкой замечала тётя Петунья. Но если Гарри был тихим и смирным, предпочитая быть незаметным, Эмма несла в себе тихую, холодную ясность. Она была умна, проницательна и строга, особенно к тем, кого считала глупыми - а Дурслей она давно причислила к величайшим глупцам на свете. С Гарри она была другой - там пробивалась её редкая, язвительная веселость. Но в целом, её настроение было ровным, почти отстранённым, пока её не трогали.

Они ещё ничего не знали о Хогвартсе, о магии. Знали только о странностях, которые с ними случались: отросшие за ночь волосы, необъяснимо оказавшаяся на школьной крыше учительница, с которой Эмма, по слухам, поспорила, и конечно, шрамы.

У Гарри был его знаменитый шрам-молния на лбу, память о ночи, когда пал Тёмный Лорд. У Эммы на лбу не было ничего. Её отметина была иной, скрытой. В ту же ночь на её левой ключице расцвела не шрамами, а чем-то удивительно красивым и чужеродным: тончайшее, графичное тату в виде веточки с нераскрывшимися бутонами. Оно было выполнено словно одной непрерывной, невесомой линией чернил. Эмма видела его только случайно, в зеркале, и не понимала, откуда оно взялось. Оно не болело, не жгло, как шрам Гарри. Оно просто было - тихое, загадочное и только её.

Жизнь под лестницей, в вечной тени насмешек Дадли и брезгливых взглядов тёти и дяди, казалась бесконечной. Но в глубине души Эмма чувствовала, что это затишье - лишь обложка для книги, которую вот-вот откроют. И первая глава началась в тот день, когда на пороге их дома, заваленного совиными письмами, появился гигант с зонтиком-розой и объявил, что Гарри и Эмма Поттер - волшебники.

В тот миг мир на Тисовой улице треснул. И всё, что Эмма знала о себе - её строгость, её холодная ясность ума, даже это тихое тату на ключице - вдруг обрело новый, пугающий и невероятно притягательный смысл.

Городская библиотека стала их крепостью. Пока Дадли и его шайка носились по улицам, гоняя бездомных котов, Гарри и Эмма прятались в самом дальнем углу читального зала, среди высоких стеллажей с пахнущими пылью томами. Здесь пахло старыми книгами и тишиной — двумя вещами, которых так не хватало в доме Дурслей.

Письма приходили каждое утро, настойчивее с каждым днём. Они выскальзывали из-под двери, выпадали из молока, прилетали с воробьями. Вернон Дурсль сходил с ума. Он заколачивал щели, менял почтовые ящики, а в итоге в панике сгрузил всех в машину и помчался по стране, пытаясь укрыться от невидимого противника.

Эмма читала адрес на очередном конверте, пойманном на ветру в каком-то придорожном мотеле: «Дубовый коттедж, у моря, на скале». Её зелёные глаза сузились за стёклами очков.«Они знают всё, — сказала она Гарри тихо, пока дядя Вернон дико орал за дверью. — Это не случайность. Это преследование. И оно… логичное».

Гарри просто смотрел на конверт с немым вопросом. Он привык бояться и удивляться. Эмма же анализировала. Кто-то следил за их перемещениями в реальном времени. Кто-то обладал ресурсами, немыслимыми для обычного почтальона. Кто-то хотел, чтобы они это письмо получили. И её строгий, цепкий ум, лишённый страха Гарри, видел в этом не просто угрозу, а вызов. Загадку, которую нужно решить.

День их рождения, тридцать первое июля, они встретили в самой жалкой из всех дырок, куда их загнал дядя Вернон, — в хибаде на скале посреди бушующего моря. Ветер выл, как живой, волны с ревом разбивались о камни далеко внизу, а дождь хлестал по стенам. Дурсли, довольные, что наконец скрылись, улеглись спать, бросив близнецов на голом полу с одной консервной банкой ананасов на двоих.

— С днём рождения, — мрачно сказал Гарри, тыкая вилкой в желтоватые кусочки.

— Спасибо, — ответила Эмма, не глядя на еду. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в заляпанное дождём окно, за которым клубилась кромешная тьма. Её мысли были далеко. Шестнадцать лет странностей. Письма. Татуировка на ключице, которая в последнюю ночь почему-то казалась теплее кожи. «Что-то должно случиться, — думала она. — Сегодня. Должно».

И оно случилось.

Удар был таким, что задрожали стены и с потолка посыпалась штукатурка. Дурсли вскрикнули за перегородкой. Эмма мгновенно вскочила на ноги, её поза стала собранной и готовой к обороне, в отличие от испуганной Гарри.

В дверь ломились. Дерево трещало под ударами чего-то массивного.

И когда дверь с грохотом отлетела с петель, в проёме, заливаемом дождём, возник он — гигант. Мокрый, бородатый, с руками размером с ветчину. В одной руке он сжимал сломанный ружьё дяди Вернона, в другой — розовый зонтик.

— Ну, наконец-то, — пробормотала Эмма про себя, и в её голосе прозвучало не облегчение, а скорее удовлетворение от того, что её расчёты оказались верны. Загадка начала раскрываться.

Великан шагнул внутрь, затмив собой весь жалкий интерьер хижины. Его тёмные глаза под дикими бровями перебегали с испуганного Гарри на напряжённую, выпрямившуюся во весь рост Эмму. На её лице не было ни капли той паники, что была у её брата. Была лишь холодная, оценивающая внимательность.

— Простите за вход, — прогремел он голосом, похожим на подземный грохот. — А вот и именинники. С днём рождения, Гарри. И тебе, Эмма. Я принёс вам кое-что.

Он протянул им слегка помятый, но явно домашний кекс с розовой сахарной глазурью и едва читаемой надписью «С Днем Р». От него пахло дождём, дымом и чем-то невероятно сладким.

Гарри застыл в нерешительности. Эмма же, не отводя взгляда от великана, медленно, с достоинством, приняла нелепый подарок.— Спасибо, — сказала она чётко. — А вы кто? И что это за письма, которые вы нам слали?

Рубеус Хагрид вытаращил глаза. Он явно ожидал слёз, криков или обморока. Но не этого — холодного, прямого взгляда и чёткого вопроса от хрупкой на вид девочки, чьи зелёные глаза горели в полумраке хижины не детским любопытством, а стальной решимостью. История сдвинулась с мёртвой точки.