Отцовские уроки

Сколько помню, Винсэ ненавидел солнце, потому куда бы мы ни приходили, он приносил тучи с собой, окружал серостью, иногда моросью или снегом, запахом промокшей травы и опавших листьев. И однажды, удивленный постоянством, я спросил:

— Отец, почему всегда так пасмурно?

Он пожал плечами, не желая отвечать. И облокотился на столик: подбородок наваливается на ладонь, другая ладонь упирается в грудную клетку — так он часто сидел. Подозреваю: тело не могло долго удерживать угасший комок надрывных мыслей и горечи — ту, что стекла бы и обволокла зеленью топкого душевного самозабвения, если бы не поддерживать её тяжесть, затыкая раны.

В самом замке не сыскать было уюта: те же холодные стены с крохотными окнами, каменный пол, деревянная мебель с потрепанной обивкой. Наша обитель походила больше на временное пристанище военного, чем на полноценный дом и тем более резиденцию.

Комнату мне выделили в том же стиле, с одной узкой кроватью, массивными деревянными столом и стулом, и только по моему настоянию пол закрыли ковром, стены прикрыли гобеленами, а за столом поставили шкаф.

Сам Винсэ редко выходил ко мне — оставлял на попечение учителей из разных миров.

Я находил утешение в обучении, но всё же ум мой по большей мере стали занимать другие вопросы: с кем из Общества Отец общается, как выполняет свои обязанности и выполняет ли вообще, но я долго не мог подловить его на чем-то кроме разглядывания картинок и книг. Когда же в такие моменты я входил, он оживлялся и приглашал присоединиться к чтению.

А один раз я вошел в его комнату — без стука, разрешения, ещё и туда, куда запрещали — и смог углядеть на стенах несколько портретов: Отец в Обществе, в старом составе, ещё одна, где он сидел с изящной неземной красоты женщиной на фоне громадных часов, и ещё — с Детьми. Уличив же меня, Винсэ вскочил с постели, схватил меня за шиворот и хотел вытолкнуть из комнаты — но даже в тот момент я не смог удержаться от вопросов. 

И ему пришлось отвечать.

Он всю ночь рассказывал о начале времён гуанимов, вводя в курс истории: всё шло гладко, ровный тон вырисовывал анализ, не скупился на детали — пока мы не дошли до его поколения и братоубийственной войны. И тогда он запнулся. «Гуанимы, сородичи, братья и сёстры, расколотые двумя противоборствующими концепциями, пролили кровь», — спазм сжал горло, не позволив продолжить — это выдалось в напряжении шеи — и каденция голоса истончилась до узкой линии сожаления.

Винсэ выжил. Один. Но нельзя было сказать, что его сторона одержала победу. Его идеи были лишь частично приняты и введены, а именно взаимосвязь поступков гуанимов и агрессивности волхвов — и да, она подарила уже моему поколению мир и спокойствие, и всё же для Винсэ цена оказалась слишком высокой и не могла окупить утрату смысла существования. И теперь он сидел перед картинами своих товарищей, своих недругов, которые также были когда-то давно его друзьями, перед Детьми, которых забрала война, и не мог вырваться из павшего прошлого.

Одни только эти рассуждения занимали меня следующие дни, и, когда  в очередной раз учитель сдался перед моей рассеянностью, я поднялся к Винсэ сам и постучал.

Отец не ответил, и тогда я без позволения открыл дверь.

Он лежал на полу и безотрывно смотрел на картины. Сдаётся, там он и оставался всё то время, от сна до сна.

— Винсэ, — прошептал я — он не отреагировал. — Отец, — позвал я ещё раз, и тогда он медленно перевел на меня взгляд.

— Нет ничего ценнее того, что я имел, Вацлав. Имел, и я не дождусь, когда окончательно потеряю и себя. — Винсэ занял сидячее положение. Ладонь его  тяжелозакрыла верхнюю часть лица.

— Отец... — я хотел попросить не говорить об этом, но Винсэ и сам знал, чего делать не стоит:

— Пойдём прогуляемся, — тело его само вытянулось в собранность. — Я уверен, в каком-то из миров изобрели что-то интересное. — Он встал передо мной и взял меня за плечи. Я опустил голову, так как не мог смотреть в глаза Отцу: слишком, слишком много потерь — те отпечатались влажным бликом и помутнением.

Мы всё же пошли искать что-то особенное, и хоть в конце концов так ничего и не нашли, встретили одного из приближенных людей Общества, осведомителя Гарета. Тогда-то я впервые увидел, как ведутся дела гуанимов.

— Вы не потомственный осведомитель? — вопрос мой встрял среди их с Отцом разгвора: ведь хорошо известно, гуанимы какое уже поколение самых приближенных людей отбирают с самого детства из верных семей.

— Нет, мне не везло, как тем с золотой ложкой, — скривился он презрительно и продолжил с тем рвением, будто только и ждал всю жизнь, как бы пожаловаться: — Я пожертвовал молодостью, чтобы вырваться из голодной нищеты, которой им и в снах страшных не видать. И вот теперь я, старый и немощный, тот, кто потратил все годы, когда был способен, но не имел возможности жить, чтобы получить всё, когда не способен жить, а имею возможность, — недовольно прокряхтел он с ворчливой насмешкой над собой и судьбой.

— Гарет, не пугай мне Сына. — слова смягчила поуулыбка Винсэ, какой разглядывал толпу в серости дня за окном. 

— Чем пугать? Он молод и в деньгах не нуждается, — буркнул он и плотнее укутался в меха.

— Своим настроением. Давай лучше по отчетам, и скажи для начала, что сейчас происходит в Обществе? — повернулся Отец и занял свое место рядом.

— А Охара не рассказала? — подколка в голосе осведомителя идеально сыграла на скрипучих связках.

Винсэ по-дружески пнул его локтем.

Показалось, то был хороший момент для вопроса:

— Зачем же ты сам тогда продолжаешь выполнять работу, когда в неё не веришь?

— Чтобы в мой мир никто не лез со своими претензиями и помощью. Ясно? — поверхносный ответ как раз опроверг предположение.

— Ясно, — опустил я голову.

Вскоре я узнал и Охару, беловолосую нимфу, музу моего Отца. Укутаная в белый шифон, тонкая, высокая, с почти белой просвечивающейся кожей, — Винсэ держал её за руку так трепетно и нежно, словно боялся причинить боль прикосновением; стояла гордо, как птица, готовая в любой момент взлететь и больше не вернуться. Но пока всё же стояла, смотрела на Отца, что-то шептала ему, гладила по щеке — и в какой-то момент взгляд её обратился ко мне.

И тут я увидел в её глазах самое неожиданное — они были прозрачными. Она была слепа. Слепой Рожденный гуаним.

Охара медленно повернулась ко мне всем телом, точно угадав, где я.

— Не спеши жалеть: мои глаза дают мне куда больше твоего ограниченного зрительного перевода действительности, — донесли одни её губы — и я вздрогнул.

За этим и исчезла.

— Почему она...— хотел спросить я — резкость Отца прервала:

— То, что тебя урок ждёт уже забыл? — Вопрос значил, что своих задавать я права не имел.

И тогда Винсэ привел меня в павильон — грязный стеклянный купол замыкал серые стены — и оставил прямо перед массивным тигром, размером больше меня. Забрал мой перстень, когда сам уселся на лоджии, а зверь, оторванный от сна нашим появлением, вскочил на лапы и ощетинился.

На рык тигра шаг мой рефлекторно повело назад. Он зарычал ещё протяжнее.

— Отец, что мне с ним делать?!

Но Винсэ не спешил инструктировать, закинул ногу на ногу и усмехнулся. И развернулась буффонада. Я скакал от дикой кошки то в одну сторону, то в другую, пока она не погнала меня по кругу.

И тогда доходило: он меня не способен ранить — и от этого ситуация становилась комичной, и всё же я не хотел убеждаться в безопасности ценой неприятных ощущений, а мозг не хотел перестраивать привычный образ опасного, что исправно спасал столько лет, в угоду новому обличию.

— Винсэ, он бегает за мной! — в последний момент успев отскочить в сторону от атаки мощной лапой, крикнул я и замахал руками.

— Это ты от него бегаешь, вот он и бегает за тобой, — веки его скучающе приспустились.

— Гениально... — буркнул я и, пока тигр разглядывал обстановку, раздумывая, как бы загнать меня в угол, которого тут не было, отбежал в противоположную сторону.

— Что ты бормочешь? — Винсэ повернул ко мне ухо и чуть наклонился вперед.

Приходилось подыгрывать. Пока ноги уже не заплелись на неудачном повороте. Тогда я пошатнулся, остановился и пропустил момент прыжка животного.

Тигр все-таки сомкнул челюсти на моей шее. 

Безвредно, но не безболезненно — мне всё же пришлось удерживать его зубы руками; тяжести же тигра долго держать меня не хватало, страх переходил в замешательство, а потом и в раздражение, так что через озаль лежания я оттолкнул его от себя и недовольно отряхнулся.

Снова рык, попытка укусить — я только отпихнул морду и хлопком отогнал его.

— Не так и сложно, да? — отец навис в насмешливой позе, глядя сверзу вниз.

— Это стандартная процедура обучения или ты сам придумал? — крик мой как раз с позиции ниже даже прозвучал жалко.

Винсэ только посмеялся — и больше меня такими выходками не мучил, но мучил придирками и торопливостью, которыми пытался заставить меня учиться без перерыва.

— Винсэ, но ведь людям нужен отдых, — отвернулся я к окну, чтобы не глядеть на суровую фигуру Отца.

— Людям нужен, тебе хватает сна. — С фразой он мысленно приказал мне повернуться обратно.

Указание пришлось выполнить в ту же секунду.

— Нет, не хватает.

— Я тебя уверяю, будешь слюни пускать дольше нужного — загонишься, — ухватил он меня за руку и потянул из комнаты.

Он боялся оставлять меня наедине с собой, и честно, я уже тогда понимал почему.

Если же уговоры на меня не действовали, Винсэ стаскивал меня за ноги на пол и поливал водой. И, чтобы не валяться мокрым, я научился работать непрерывно.

— Давай практиковаться в переносах, не будешь же ты всю жизнь за мой рукав держаться, — объявил Винсэ, как только учитель географии покинул комнату.

Я вздохнул, за что получил от него неодобрительный взгляд. Пришлось исправляться: молчаливо и сосредоточенно выполнять поручение.

— Хаос, не туда перенес, — с досады вскрикнул я, когда после полученного образа от Отца увидел вместо ожидаемого утёса ущелье.

— Вацлав, вспоминай детали. — Винсэ не злился, и это радовало. 

Вспомнил — получилось. Открылось новое задание:

— А теперь давай совершенно новое место.

— И как я должен перенестись туда, не знаю куда?

— Назови город и мир. Любые, что захочешь. — Винсэ на удивление был терпелив, но привычно не давал полноценных инструкций.

— А разве не может быть такого, что у них одни названия? — Я хотел присесть, ожидая долгого поучения, но Винсэ одним взглядом оборвал желание.

— Может. Придется поноситься с места на место. 

Выполнено.

— Теперь куда? — Успешная попытка изрядно воодушевила, и я уже сам был готов подорваться и тренироваться целый день, чтобы отточить навык до совершенства.

Моё рвение заслужило намёк на улыбку и следующий пункт:

— В Иссмас.

Иссмас — на карте гуанимовземли в большинстве включающие острова Японии.

— Куда именно? — Я сам тут же призвал на помощь память, дополняя сухие очерки яркими образами с картин.

— К горам. 

— Название?

— Я тебе вчера показал картинку. — Он сам сел, смирившись с тем, что сразу и четко выполнять я всё не буду.

— Я не помню, — я стыдливо отвернул голову.

— Вспоминай. 

— Как же с тобой сложно, лучший учитель, — хотел упрекнуть я — короткий же взгляд преподавателя отбил желание жаловаться. — Я вспоминаю, — исправился я, виновато покусывая губы. — Они же все похожи. — Улавливался только неустойчивый образ.

— Перебирай, значит, методом проб и ошибок. — Он щелчками подозвал прислугу, что стояла за дверью. — Принеси воды, — приказал он ей.

— А если мне нужно будет перенестись туда, где ни я, ни кто-либо другой не был? — Я кивнул в подтверждение на молчаливый вопрос прислуги, нужна ли и мне вода.

Винсэ вслед приказал принести бумаги и чернил.

— Например? 

— Например, есть место, которое и названия не имеет, но  было сказано, что там есть то, что мне нужно. — Без указаний я придвинул стол ближе к Отцу.

— Вацлав, а вот для этого я тебя и выгуливаю, и учу. Чтобы местность знал или признаки. — Он небрежно махнул рукой, поторапливая.

Здесь я взял небольшую паузу: надежда смешалась с опасением, ведь Винсэ уже мог прочитать между строк конкретику:

— А к человеку так перенестись можно, по имени или образу? 

Веки его приподнялись: я заёрзал на месте. Взгляд прошиб глубокой синевой, так что я уже готовился к вычету. Но нет, он только пояснил:

— Это работает только с землей.

Уже получилось избежать его гнева, и то хорошо — своё же разочарование пришлось прикрывать попыткой свести тон к юношескому.

— Вот же... Это бы изрядно жизнь упростило.

Смех Винсэ стал для меня неожиданной реакцией:

— Отсутствие трудностей не сделает тебя счастливее.

Я выдал только непонимающее «э-э-э», Отец оборвал смех, глянул на меня как на полоумного и наградил чередой изматывающих заданий.

Так и прошло несколько дней: я должен был по одному лишь листу найти тот самый лес, который задумал Винсэ. А когда нашёл, отдохнуть мне не дали.

Отец молча забрал мой перстень, пренебрегши вопросами, испарился и, как вернулся с миской и кинжалом в руках, провозгласил:

— Сейчас проведём ритуал. Он занимает чуть больше арцель, так что будь готов.

— Какой ритуал? — Я встал, готовясь к приключению, но Винсэ примостил меня прямо на пол и сел напротив, добавив:

— Поиска перстня, разве не понятно? Ты должен перебрать все миры и его зоны, чтобы увидеть, где он приблизительно спрятан. 

— Но как я перенесусь туда, чтоб забрать? 

Отец легко стукнул меня по лбу.

— Для этого есть я, и Общество будет. Твое дело — активировать связь. Не зря же мы тебе пальцы дырявили, чтобы перстень принял нового хозяина? Вот теперь ты должен через ваше соединение бросить зов и обыскать миры, ясно? — благо: уже сколько подробностей.

Я даже сложил ладони на коленях и воодушевлённо улыбнулся, показывая полную готовность:

— Ясно. Учи.

И тогда Винсэ поставил передо мной миску с драгоценной пылью камня, поместил туда огонек, взял кинжал и уколол мне мизинец.

— Я и сам могу, — фыркнул я.

— Поговори мне, дам тебе палец уколоть, ты и руку случайно отрежешь, — потешался он, пряча кинжал за спину.

— Эй, — хотел возмутиться я.

Но капля распалась в огне дурманящим паром — от запаха закружилась голова.

— А теперь, — слова растягивались и расходились эхом, — вспоминай миры и все их отличительные черты.

Если бы и хотел, я не мог больше сосредоточиться на Винсэ: всё поплыло и рассыпалось во тьме. Пришлось отдаться поискам. Сначала из-за головокружения я не мог долго удержаться в одном мире, однако предыдущие уроки Отца помогли выбраться из потерянности и нащупать связь. В тот момент я поблагодарил его за те скучные тренировки, на которых мы днями сидели молча, маялись от скуки и заданием моим было не дёргаться, не отвлекаться, сосредоточиться на какой-то точке, предмете, эмоции или дыхании. В дальнейшем эти тренировки пригодилась не только для поисков перстня или переносов, когда нужно было оставаться предельно внимательным, чтобы не перенестись куда-нибудь среди моря, а и в управлении погодой и банальном самоуспокоении.

Тогда же я, как и сказано, открывал образ мира с его незримой характеристикой в ощущениях и фантазиях. Наконец мой мир — Люндомен — блеснул красным, и я последовал за линией цвета, пролетая над землей, маневрируя между зданиями и просачиваясь сквозь стены до тех пор, пока тело не отозвалось пульсацией. Тогда я остановился в комнате и огляделся: комната Гарета. И сам осведомитель угрюмо смотрит в стену, согнувшись от старческой усталости, а в ладони его пульсирует мой перстень, призывая к себе, едва слышно шепчет и протягивает  пальцы — шлейф красной дымки.

Я потянулся к перстню — от прикосновения тело пробило разрядом. Лёгкие сжались, тело занемело, и мышцы, пропустив несколько волн напряжения, окутались истомным расслаблением — я вернулся в комнату.

Винсэ знал по реакции моего тела: задание выполнено, а потому без вопросов и ответов исчез и вернулся уже с перстнем и новым заданием для меня.

Редкие случаи, когда Отец позволял мне отдохнуть, были исследовательские посещения миров — или извинительные, после того как Винсэ грубил мне и выходил из себя, что случалось так часто, что я отучился шарахаться.

В этот раз его компенсацией стало посещение невольнического рынка.

Я сразу и не понял, где мы: осмотрелся, прислушался, даже проморгался — а как разобрался, на несколько мгновений потерял дар речи. «Вот ведь развлечение ты выбрал», — хотелось передать Винсэ. Из красоты здесь представлялось лишь умелое переплетение соли, стекла и лазури, остальное — уродство.

Место даже типично в скрупулёзной организованности. Справа от нас шеренгой поступал «товар» рынка, слева — людей уже сгруппировали по признакам: евнухи и те, кто подлежали кастрации, девушки и юноши, женщины с детьми у ног и на руках; и несколько особенных случаев, которых установили на бочки и выставили им таблички с надписями «художник», «воин», «лекарь» — каждому исходя из таланта, повышающего цену. И ко всему этому у каждого особенно дорогого раба стояло по продавцу, чьи рты не закрывались в расписываниях и приукрашиваниях.

Возмущение всё же почти визгливо покинуло меня в:

СВинсэ, ты поиздеваться решил?

— Нам нужны люди в сад. Если позволишь себе напрячь извилины, прислуга сама собой не материализуется, а без неё жить тебе станет ещё сложнее, — ух и каким же ироничным подбором он это завернул, аж скулы свело. Пусть и добавил: — Для успокоения твоего сентиментального сердца скажу, что я им дам волю и стабильный заработок, о чём не может мечтать и свободный человек.

— Не думал, что М'ир'эрихи не потеряли сочувствия за столько лет, — смутился я.

— Это не акт бессмысленного сопереживания при миссии Общества. Здесь всё прагматично и расчётливо. Когда он раб, то мечтает сбежать, и много усилий нужно, чтобы удержать его. Когда — работник, то ты платишь ему столько, сколько бы и так тратил на содержание — и он сам за должность уцепится. А если это бывший раб, и в придачу с хорошей зарплатой — так он будет счастливейший человек, за ноги хвататься, по головах других ходить, скажу тебе. Я просто не хочу проблем.

— Разумеется, — растянул я и отвернулся от шеренги.

— До рабства имел место один геноцид, так что ещё подумай, что лучше, — хохотнул он совсем как ребенок, вызвав у меня очередной приступ возмущения, какое уже тяжело было перекрыть: лицо само скривилось:

— Вот ещё буду я выбирать из двух зол.

— Сыночек, добродушный мой, вот и будь таким, — он даже протянул каждое слово с частью издёвки и нежности.

— Смешно, —  буркнул я и перевёл взгляд в толпу: один из «привилегированных» рабов, высокий широкоплечий пленный воин, отказывался спускаться к потенциальному хозяину и поднял шум.

— Я не смеюсь, таким и оставайся, ищи способы, пытайся сделать это место лучше, даже если всё Общество захочет выкурить твоё стремление, — сказал он серьёзно и быстро добавил уже мягко: — Давай скорее справимся с намеченным и пойдём на уличные выступления, тебе же понравились они?

Я опустил голову, приняв ту волю, что мог дать людям. Не думать, вот просто не думать, либо хотя бы думать о дыхании и шипении морской пены, талдычил себе я. Получилось разве что пару секунд выдержать стойку — внимание  упрямо перескочило на оживление в стороне. Покупатель зазывал «воина» показать зубы, тянул за бороду, рабовладелец же пытался спихнуть свою собственность с бочки — но он не слушался и даже не желал смотреть на потенциального хозяина. Зато мне подарил свой взгляд. И его одного, острого, дерзкого, хватило, чтобы понять: нет, этот человек не поведется на доплату мнимой волей и сбежит. Он бросал мне вызов, предлагал попытаться сломить. Я отвёл глаза, позволяя «воину» чувствовать себя победителем за озаль до проигрыша.

Отец отмёл его кандидатуру сразу, увидев то же самое, что и я. Полетели удары плетью, а за ними вопросы в мою голову: «Удастся ли кому-то подчинить единое желание воли или же погибель станет последним освобождением?»

— Пойдем-пойдем, Сыночка, — толкал меня Отец, отворачивая от гнетущего зрелища —само по себе уже проявление заботы.

Несколько же арцель спустя настроение его с нежного принятия поменялось на противоположное.

— Почему у тебя снова не выходит? Ты не можешь запомнить? Или у тебя в голове песок? Или ты не хочешь? Что с тобой не так? — В синих глазах его вспенивалось раздражение.

Я только потупил взгляд, приняв его слова за истину.

— Ещё надуйся мне, смотри, — продолжал он, хоть я ни жестом, ни вдохом не показал обиды или протеста. — Садись и повторяй, пока не выйдет. И рукава с руками не дергай, — ударил он меня по ладони.

— Старая привычка, — ответом моим уже стал заученный тон покорности, причём ещё нужно было стараться не выдать и слишком глубокой уязвлённости, а то отчитали бы и за мягкотелость. И что-то, а практики мне хватало, так что со временем звучание моих поражений отшлифовалось достаточно, чтобы выговоры и взрывы длились минуты, а не часы.

Но в один момент грубость и придирки сошли на нет.

Укутанный в подобие шинели, пока вокруг шуршание сырой листвы вплеталось в музыкальность вороньего крика, Винсэ ждал меня с урока в саду. Как обычно, моросил дождь, прислуга, обернувшись кто во что мог, бежала скорее в дом.

Одна из девушек, совсем молоденькая, с повязанным на голове льняным платком, влетела прямо в меня:

— Простите, господин, я так недавно здесь и совсем теряюсь, — к паническому метанию слов добавилиьс обрывистые поклоны.

— Это я вас не заметил, прошу прощения. Не ушиблись? — руки мои воспрепятствовали десятому поклону  — и она недоверчиво выпрямилась.

— Нет-нет, вовсе нет, — неуверенно ответила она, глянув за спину на Отца.

Тот тут же отрезал возможность к диалогу:

— Имми, за работу, если не хочешь вернуться обратно.

Она скрылась за стенами замка скорее, чем я успел приблизиться к Отцу.

— Почему ты с ними так обращаешься? 

— А ты без вопросов не можешь? — ожидаемо, ответ выдал острое разражение.

— Нет. 

Я сложил руки на груди, выдержав его суровый взгляд, а за ними: вздох, гудение в груди добавленное в конце и — Виснэ всё же подал голос.

Тихий.

—Чтобы не привязываться.

Я также безшумно постарался занять место рядом с ним.

— Каким образом это связано? 

— Прямым, Сын мой. — Винсэ упёрся в колени и положил голову на руки.— Вот с Гаретом у нас хорошие отношения, почти дружеские, если к этому можно возвести связь между двумя видами, и я смотрю на него и не могу увидеть ничего, кроме его могильной плиты. Можешь проверить на себе, но я бы не советовал привязываться к тем, кто живет меньше пяти рениуто.

Я помолчал, не смея ни согласиться, ни отрицать весомость Отцовского опыта.

— Я рад, что ты не можешь этого понять. 

— Ко мне ты груб по этой же причине?

Вопрос явно выбил его из себя: воздух вошёл в нос со свистом, пока не рассеялся в тяжёлый долгий выдох, за какой глаза Отца успели подняться на уровень с моими.

— Я не хочу, чтобы ты ' привязался ко мне. 

Долгой передышки я не дал ему:

— Отец, я уже привязался.

Веки его снова утяжелились, выражение сродни скорбному подчинило тот океан, что спрятался за ними.

— Тогда мне придется быть с тобой добрее.

И он был добрее, держал тяжёлое небо над моею головою, не позволяя мрачным мыслям касаться моего лба, наполнял смыслом существование, которое для меня уже было жестоким само в себе — до тех пор пока не совершил самый непростительный, беспощадно болезненный и безжалостный поступок.

— Возьми и спрячь, — всучил он мне шкатулку. — Когда будешь готов, достанешь и покажешь всему Обществу. — После неё в ладонь мне лёг меч в искусных ножнах — сделали ли его на заказ или Винсэ достал его откуда-то, меня не интересовало.

Интересовало только новое задание.

— Готов к чему? 

— Вести за собой.

Соблазн сразу же и исчез. Я выполнил его поручение и благополучно забыл и о шкатулке, и о том, что с ней требовалось сделать, вернее, пожелал забыть и всеми возможными силами удерживал себя от ненужных мыслей. Я не был готов и, как пятьсот двадцать лет спустя, также не готов. Я вообще не уверен, что когда-нибудь стану достойным звания предводителя, смогу придумать что-то эдакое, чтоб изменить и свою жизнь, и жизнь Общества, а с ними и все миры. И не знаю, стоит ли вообще держать её в памяти. Возможно, она так и останется загадкой, которую я и не пожелал разгадать.

После короткого отсутствия, Винсэ перенёс меня к океану. Всё проходило как обычно: Отец давал мне пространственные наводки, а я пытался воплотить теорию в практику.

— Давай шторм наведи, — приказал он мне, прокручивая кисти рук в торопливом жесте.

— Как? Ты мне даже не показал.

— Показывать нечего. Просто делай.

— Почему ты всё время назло усложняешь мне задачу?

— То, что достается самостоятельным трудом, то и ценим, а значит, радоваться больше будешь. Так что не на зло, а на благо, Вацлав, на благо. — С усмешкой он смотрел вдаль.

Я начал и воображать шторм, и подключать эмоции, и даже имитировать его качание — но ничего не выходило.

— Ты что-то делаешь? — спросил он погодя. 

— Я стараюсь, — прогудел я.

— Ты просто стоишь и фантазируешь. — Он перекривил меня позой и выражением лица.

— Ты меня учишь управлять погодой, откуда я могу такое уметь? 

— С природой взаимодействуй, — подсказал он, не теряя терпения. 

— Мне землю трогать? Воду? — А вот я терпение терял.

— Воздух.

— Я его и так трогаю, — вздохнул я раздраженно. 

— Взаимодействуй.

— С чем? Пустотой? — Голос мой соскочил на высокие ноты.

— Воздух — это не пустота, — вздохнул тот театрально.

Никем, кроме как ничтожным доходягой, я себя не чувствовал, так что уже взмолился:

— Винсэ, объясни нормально.

— Разве, когда ты дышишь, ты не ощущаешь его наэлектризованности? 

— Неeeт.

— Он покалывает ногти. — Винсэ ударил пальцами о пальцы и с воодушевлением глянул на меня, ожидая «эврики» в моих глазах. Но дождался только кислого бурчания:

— Не покалывает.

— Не спорь, а чувствуй, — щёлкнули его пальцы — и учитель мой, заложив руки за спину, повернулся в сторону океана.

И тогда я прочувствовал, присмотрелся и увидел — его. Святослава. Он шел с другой стороны утёса, сгорбленный, укутанный в шкуру, опирающийся на длинный покрученный посох, и не замечал меня. Я даже оттуда мой видеть в какой изношенности висел его взгляд.

— Винсэ. Там...

Но он уже видел. И вместо того, что ожидалось, он схватил меня за локоть и перенёс в замок, попутно отобрав перстень.

— Винсэ, там Святослав! — бросился я в объяснения вне себя от радости.

— Тебе показалось.

— Тогда дай проверю, — ладонь моя по-детски открылась в ожидании.

Влегло мне туда необычайно строгое:

— За учебник — и читай естествознание, раз для тебя воздух — пустота. Я скоро учителя позову.

— Винсэ, ты меня слышишь?! Святослав ищет меня, и я должен... — голос натянулся между негодованием и мольбой.

— Ты должен сидеть и учиться, — отчеканил он.

И он оставил меня в моёй темной тусклой комнатушке. Я присел, ошарашенный поступком Отца, лишившего меня важнейшей встречи — и в то же время я сам себя прибил к полу мыслью о правильности его действий. Нет, я не знал мотивов Винсэ, но его решение позволило замедлиться, задуматься и вспомнить: я стал душегубом, а значит, никак не мог заявиться в новом обличии перед Святославом. Я отчаянно хотел его увидеть, всем сердцем порываясь к утесу, тем более что понимал, друг меня там ищет, переживает, надеется, долгие годы не получая ни единой весточки. Но я бы его не обрадовал. Наставников... Я бы себя не обрадовал полным осознанием и признанием своего фатального деяния.

«Винсэ, ты ведь сам понимаешь, что ничего не выйдет. У меня не выйдет ничего поменять», — сказал я Отцу мысленно, потерпев поражение перед отчаянием.

От чего он меня берег? Верно, от того, чтобы я не передумал, передумал тогда, когда уже ничего не исправишь. Разве что только бесповоротным уходом из самой жизни.

И Винсэ не слышал, но почувствовал мои мысли.

Александра все-таки уловила момент, когда Святослав сидел в гостиной и разбирал письма. Рассчитывая на его понимание, рассказала о приглашении Леонарда. Однако понимания она не дождалась, зато дождалась криков и протестов.

— Куда ты сунешься? Куда ты сунешься? — исступленно повторял Святослав, то размахивая руками, то хватаясь за голову.

Александра хотела переубедить самым весомым аргументом: «выбора ей Общество особого не оставило», — но вовремя остановилась, осознав, что тогда отец не просто не пустит её на бал, а и запрет в подвале, пока сам пойдет мечом размахивать, увеличивая все шансы оставить сиротой и её, и целый мир.

— Что же со мной там случится? — Александра контролировала эмоции, и только пальцы её все щипали шерстяное покрывало на кресле.

Святослав же эмоции не контролировал:

— Нет, я всё понимаю, Вацлав, семья его, другие миры, но на кой чёрт тебе сдалось это Общество и на кой чёрт ты им сдалась? Ты ведь понимаешь, что они тебя там изведут? — Он говоряще поставил руку перед лицом и чуть сгорбился, выбитый на миг фантазиями.

— И мне от этого под кровать спрятаться? — Александра встала и сложила покрывало на спинку кресла.

— А твоя храбрость, читай глупость, будет лучшим вариантом? Ну, конечно, Александра, конечно, лучшее решение! — Святослав методично обошел дочь кругом и стал у камина.

— Я не буду говорить с тобой, пока ты будешь кричать, — развернулась Александра, направившись к лестнице.

— Стой и слушай, что я говорю! — стукнул он по облицовке камина.

— Хорошо, я послушаю, как ты сливаешь на меня всю злость, но от этого не обещаю, что сделаю правильные выводы. — Алекс развела руками и чуть поклонилась.

Святослав затряс кулаками от гнева, скривил губы, закусил щёки, но, сделав глубокий вздох, сказал уже спокойно:

— У меня нет для тебя достаточных оснований, чтобы отговорить, кроме моей тревоги. И всё же мириться я с этим не намерен, так что не будешь слушать, запру в комнате. — В конце он всё же выставил кулак и потряс им.

— Сказочно, — простонала Александра, поддавшись ответной злости. — Я знаю, как будет лучше, дочка, не злись на меня, — выступил он вперед, на что Алекс шутливо отпрыгнула назад.

— Все-то ты знаешь, отец, — перекривила она тонким елейным голосом, прищурившись.

— Не пререкайся, — топнул волхв ногой и хлопнул себя по бедру.

— Есть, сэр, — процедила она и снова отвернулась, уже ступив на первую ступеньку.

— И не ехидничай мне тут, — крикнул Святослав вдогонку.

— Есть, сэр. — На ходу она чуть обернулась и ещё раз поклонилась.

— Александра! — Волхв ступил к дочери — перецепился об упавшее покрывало, нервно поднял его и бросил на кресло.

— Да, папенька? — перекривила она манеру Родоначального мира и театрально захлопала ресницами.

— Иди в комнату, с глаз долой! — сцепил он зубы и рухнул в то же кресло, измотанно прикрыв глаза ладонью.

— Я и так туда шла, — с гортанным вздохом протянула Александра, взбежала наверх и хлопнула дверью.

Святослав поерзал на месте, потряс кулаками со словами «Ух, управы нет» и с таким же внезапным переходом на злость перешел на грусть. Нет, ну ладно бы просто спорила, он уже привык. Могла бы в Родоначальный мир сбежать, показательно и со скандалом. Но идти к гуанимам? Уму непостижимо. И как возможно было такое допустить, чтоб его малышка не просто говорила о них без умолку, да и общалась с семьей Вацлава, мог бы сам себя обвинить, а шла прямиком в лапы той проклятой верхушки?

В конце концов плюнул от бессилия и помчался к орденовцам.

Так что за Александру отдувались другие, а вскоре Святослав, не желая впустую сливать свое раздражение и досаду, с последним порывом злобы схватил шляпу и пошел вырывать сорняки в любимом огородике.

— Мы вчера уже всё сделали, — удивилась Полина натуженному виду Святослава, который резкими движениями раскапывал землю руками, чтобы достать малейший намек на корень сорняка.

— И ты туда же, всё я не так делаю, и говорю не так, и думаю, и вообще не прав! Идите вы отсюда! — крикнул он, бросив кусочек земли в сторону Полины.

— Господь Бог, так бы и сказал, подходить травмоопасно! — Полина поспешно ретировалась с поля боя и оставила Святослава наедине с раздражением и огородом.

А к вечеру, когда все отошли от вспышки предводителя, он сам объявился в тренировочном зале (по совместительству зал сборов, куда из гостиной перетаскивали стулья) — почти пустой светлой от огромной люстры на потолке комнате с одним инвентарем у стен: матами, палками, деревяными мечами, козлами и прочими атрибутами — весь красный, вспотевший, прошел мимо третьего курса с Полиной и скрылся в общей душевой: будто не желал подыматься к ванной на второй этаж, где мог бы пересечься с дочерью. А когда вышел, то потянулся, зыркнул на всех из-подо лба и вздернул подбородок:

— Где моя ненаглядная дочурка?

— Так, ты ж её сам того... — хотел ответить Антон, но от взгляда предводителя только сглотнул.

— Чего того? — Нахмурившись, волхв свёл свое недовольство на одном нерадивом орденовце.

Тот икнул и отступил назад.

— Ты в комнате её посадил. — Полина не выдержала сцены и, закатив глаза, отвернулась.

— Вот негодяйка, знает же, что выйти может и слово ей моё не указ, а не выходит. Ну погодите вы все! Я вас всех научу! — Он прищурился и крепко задумался о расправе.

— Да что с ним сегодня такое? — прыснула Светлана, показав кудрявую светлую голову из-за плеч товарищей, а после и карие смеющиеся глаза. Смешливость была в её характере, причем самой ей противна, а избавиться не могла: смех сам сопровождал её самые серьёзные слова. Она ведь всегда выглядела такой жизнерадостной, будто бы это не её вылавливала из реки, почти утопшую, что совпало с гибелью её брата. Поверили, что упала. А ещё эта привычка часто играла с ней злую шутку.

И в этот раз тоже: шепот её раздался как колокольный звон среди недоуменной тишины. Светлана вжала голову в узкие плечи и спряталась за товарищами.

— И вы туда же, — махнул Святослав, скривившись от досады, и сам поспешил в гостиную, а там наверх закрыться в спальне.

В этот момент с тихим скрипом отворилась дверь — и к растерянным товарищам вышла Алекс, поправила накидку из шантильи:

— Молока принести ему надо, и успокоится.

Орденовцы с надеждой вздохнули — и Александра уже через пятнадцать минут стояла со стаканом молока и пиалой меда в комнате отца.

Тяжелые синие шторы были задернуты, отчего и обои со светлым панно, и паркет из сосны потускнели и налились тяжестью. Сам Святослав, прикрыв лицо рукой, лежал на широкой кровати с почти облезшим балдахином, а на прикроватной тумбе лежали стакан воды и пузырек успокаивающей настойки с разодранной бумажной биркой. Двери узкого шкафа почему-то были распахнуты, настенное зеркало заляпано следами пальцев, а угол бежевого ковра завёрнут и подпёрт газовой лампой. А главное: пахло кофе. Святослав его никогда не пил, только заваривал: то был любимый напиток Катерины. Редкие моменты слабости; ещё и запасов кофе было так мало: он их доставал либо в Родоначальном по знакомым, либо по диким землям своего мира, и путешествия такие происходили нечасто. И Александра знала, если горький аромат наполнил комнату, отец затянут был в лирическое настроение, легко западающее в угрюмость.

Увидев дочь, волхв покривился и отвернул голову.

Алекс подошла ближе, поставила мед на тумбу, сдвинув пузырек, и стала над отцом.

— Вот кого не ждал, — начал Святослав по инерции, но тут же, вдохнув поглубже, взял себя в руки, не желая бездумно идти по накатанной, и прокашлялся. — Спасибо. — Он принял сидячее положение и взял молоко.

Александра присела рядом. Святослав залпом осушил стакан — пара капель просочились в бороду — и прочистил горло.

— Так можно мне пойти? На несколько дней взять отгул? — Александра набрала ложку меда и поднесла ко рту отца.

— Тебе ведь всё равно мое разрешение не сдалось, — фыркнул Святослав, отказавшись от сладости, и крепко сжал стакан двумя руками.

— И всё же мне было бы важно знать то, что ты не против. — Александра положила ложку себе в рот и состроила милейшее лицо из всего арсенала: щёки её собрались под самими глазами, сделав те узкими и лучистыми.

Волхв облизал губы и отдал стакан дочери. — Сделай милость, принеси ещё. Александра так и сделала.

— Так уж и быть, разрешаю, — с барским видом, не глядя на дочь, ответил Святослав, преисполняясь чувством собственной важности, и всё только потому, что знал, если он разрешит, то, выходит, это его воля, его власть и право; если же нет, то его не послушают, и он убедится в том, что никто его не слушает.

Выбор был очевидным.

Вацлав же в то время разгребал завал отчетов, изучал их и расписывал выводы, так спешно, что перевыполнил план. И после проделанной работы успел не только дать задания и напутствия осведомителю — за что Вацлава похвалил Данталиан, не преминув поинтересоваться секретом продуктивности, — но и после тренировки на мечах с Эрнестом забрал Александру для часового урока, как и обещал.

Регулярности обучения не повредили и выговоры Абрадона, который о секрете продуктивности прознал, но увидел в нем не стимул, а помеху:

— Ты собираешься работой заниматься, или всё должен за тебя Данталиан решать?

— Я успеваю, — сухо ответил Вацлав, не желая опровергать беспочвенные догадки и претензии.

— А не думал сделать больше и удивить? — Абрадон едва сдерживал презрительный оскал недовольства.

— Тебя удивлять? А это возможно? — безразличный вид поддел сам собой.

— Займись работой!

Вацлав проигнорировал его крики на правах того, что и так работает сверх меры, так что не обязан выслушивать истерики.