29

Следующие четыре месяца стали для Влада и Дарины временем тихой, сосредоточенной подготовки. Они жили в своём ритме, почти не пересекаясь с внешним миром, и каждый день приближал их к главному событию. Дарина чувствовала, как её тело меняется с каждым днём: живот округлялся, движения становились медленнее, а усталость — привычным состоянием. Влад старался быть рядом всегда: водил её на все приёмы, следил за питанием, напоминал о витаминах, и даже взял на себя часть её работы по дому.

— Я не хочу, чтобы ты перегружалась, — говорил он, когда видел, что она пытается что-то делать. — Ты носишь двух человек. Твоё дело — отдыхать и чувствовать себя хорошо. Обо всём остальном позабочусь я.

Дарина иногда спорила, но в глубине души была благодарна. Она знала, что двойня — это всегда риск и большая нагрузка, и каждый раз, когда она слышала, как два сердца бьются в такт на очередном УЗИ, она чувствовала, что они на правильном пути.

На одном из приёмов врач, профессор Светлов, взглянул на них поверх очков:

— Ваше состояние стабильное, но я хочу быть честным: двойня — это всегда преждевременные риски. Я рекомендую вам рассмотреть вариант госпитализации. Лучше за месяц до предполагаемой даты лечь в клинику, чтобы мы могли наблюдать за вами круглосуточно.

Дарина переглянулась с Владом. Он сжал её руку:

— Мы подумаем. Если это нужно — мы сделаем.

На выходе из клиники она тихо сказала:

— Я знала, что так будет. Я согласна. Лучше перестраховаться, чем рисковать.

— Тогда так и сделаем, — решительно кивнул Влад.

Они начали готовиться к госпитализации заранее: собрали вещи, купили всё необходимое для детей, а Дарина уже вела дневник, записывая мысли и ощущения — она хотела сохранить их для девочек.

Они почти перестали появляться на общих встречах. Каждый раз, когда кто-то из друзей звал их, Влад мягко находил повод отказаться: работа, планы, самочувствие. Костя раз даже в шутку спросил в общем чате:

— Влад, вы с Дариной вообще существуете или переселились на необитаемый остров?

Влад улыбнулся, но ответил коротко:

— Существуем. Просто мы взяли паузу. Всё хорошо, не переживайте.

Они не говорили никому о беременности — ни друзьям, ни даже родителям Влада. Только мама Дарины была в курсе, но она молчала, уважая их решение. Дарина и Влад знали: однажды они расскажут. Когда будет время. Когда всё будет позади. А пока они строили свой мир, защищая его от лишнего внимания. И тихо готовились к тому, что их девочки скоро появятся на свет.

Влад сидел на краю больничной койки, сжимая в руках стакан с водой, но не пил. Он просто смотрел на Дарину, которая лежала на белоснежных простынях, уже переодетая в удобную больничную пижаму. Её живот был большим и круглым, и даже через ткань Влад видел, как малышки иногда толкаются, будто приветствуют его.

Он не спал уже третью ночь. Не потому, что не мог — он просто не хотел закрывать глаза, боясь, что снова окажется в том коридоре, в той клинике, где его мир рухнул в первый раз.

Дарина заметила его молчание. Она протянула руку и коснулась его ладони:

— Ты сам не свой. Что случилось?

Влад вздохнул, посмотрел на их переплетённые пальцы и тихо сказал:

— Мне страшно, Дарина. Мне очень страшно.

Дарина приподнялась на локте, внимательно глядя на него.

— Я не хочу тебя пугать, — продолжил он. — Я не хочу, чтобы ты думала, что я не верю в нас. Но... каждую ночь я просыпаюсь и вспоминаю тот день. Тот коридор. Твое лицо, когда врач сказал, что Тимура больше нет. Я не знаю, смогу ли я пережить это снова, если что-то пойдёт не так. И я боюсь не справиться, не быть достаточно сильным для тебя и для них.

Голос Влада дрогнул, и он замолчал, переводя дыхание.

Дарина подтянулась, чтобы сесть, и взяла его лицо в свои ладони:

— Посмотри на меня, — сказала она. — Посмотри мне в глаза. Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Если бы я боялась, что мы не справимся, я бы не согласилась на этот путь. Мы уже пережили самое страшное. Ты держал меня, когда я рыдала в плечо. Ты покупал маленький гроб, хоронил нашего сына, и ты не сломался. Ты не сломаешься и сейчас, Влад.

Она не отрывала взгляда, и он чувствовал, как её слова проникают в самые глубокие уголки его души.

— Просто мы сейчас устали. Мы оба устали. Но девочкам нужен сильный папа. И ты у них такой.

Влад сделал глубокий вдох, закрыл глаза и выдохнул. Потом уткнулся лбом в её плечо:

— А если я не смогу быть тем, кем надо?

— Ты уже им стал, — ответила Дарина. — Просто ты сам этого не замечаешь.

Она погладила его по спине, чувствуя, как в нём потихоньку уходит напряжение.

— Я тоже боюсь, Влад, — сказала она тихо. — Я боюсь, что не выдержу роды, что я не буду достаточно сильной, чтобы родить их здоровыми. Что я снова их потеряю, уже у себя внутри. Но я знаю, что ты будешь рядом — и это даёт мне силы.

Влад поднял на неё заплаканные глаза и взял её за руку:

— Я буду рядом, — твёрдо сказал он. — Я никуда не уйду. Я буду стоять у двери операционной, я буду ждать тебя, я буду держать твою руку, даже если ты будешь кричать на меня. Я не оставлю тебя. И девочек не оставлю.

Дарина улыбнулась, убирая пальцами его волосы:

— Ты самый лучший папа, которого они могли себе представить. И они это поймут, когда вырастут.

— Я им докажу, — ответил он. — Я сделаю всё, чтобы они знали, что их любят. Мы их будем баловать. Мы будем их учить. Я куплю им самые лучшие машины, как только они научатся ходить.

Дарина рассмеялась, чувствуя, как ком в груди потихоньку тает:

— Им ещё только родиться надо, а ты уже машины покупаешь.

Влад улыбнулся в ответ, и в его глазах мелькнул тот самый свет, который она так любила:

— Ну а что? Они же девочки. Им нужно, чтобы папа был крутым.

Они обнялись, долго молчали, и в этой тишине было больше слов, чем в любом разговоре. Дарина знала: страхи не ушли, но она знала и то, что они теперь были разделены на двоих. И это делало их легче.

Влад проснулся рано. Ещё даже солнце не поднялось над Москвой, а он уже стоял у окна в их больничной палате, глядя на серое утреннее небо. Дарина спала, её дыхание было ровным, живот поднимался и опускался в такт с каждым вдохом. Он долго смотрел на неё, потом тихо оделся, оставил записку на тумбочке: «Я скоро вернусь. Не волнуйся. Люблю тебя». И вышел, стараясь не шуметь.

Он не хотел говорить ей куда едет. Знал, что если скажет — она захочет поехать с ним, а ей сейчас нельзя. Ей нужен покой, нужна забота, а не эти поездки, которые всё равно выбивают его из колеи.

Он сел в машину и поехал. Не быстро, не медленно — просто поехал, как будто его тело знало дорогу, а душа сама вела его.

Кладбище встретило его утренней тишиной. Никого, только ветер в кронах и редкие птицы. Влад прошёл по аллее, свернул к старой берёзе и остановился у могилы. Там, как всегда, стояли три машинки — две старые и одна новая, серебристая. Он поправил их, провёл рукой по камню и сел на мокрую траву, не замечая холода.

— Привет, сынок, — сказал он тихо, глядя на гравировку. — Я приехал один. Хотел тебя кое-что сказать. Ты только не думай, что с мамой что-то не так, с ней всё хорошо, я просто... захотел с тобой поговорить.

Он замолчал на мгновение, сглатывая ком в горле.

— Я боюсь, Тимур, — честно признался он. — Каждый день боюсь. Не за себя, а за них. За маму. За твоих сестёр. Я не знаю, как объяснить это тебе, но внутри у меня всё сжимается. Я не хочу снова переживать то, что пережил. Иногда я просыпаюсь и не могу дышать, пока не услышу её голос.

Его голос дрогнул, и он провёл рукой по мокрым щекам, даже не заметив, что уже плачет.

— Ты бы сейчас был с нами, — прошептал он, — играл бы с машинками, бегал, смеялся. Мы бы ходили в зоопарк, я бы учил тебя кататься на скейте. А сейчас... я не знаю, смогу ли я быть отцом для них. Я боюсь, что сделаю что-то не так. Что не справлюсь. Что они будут на меня обижаться.

Влад замолчал, всхлипывая. Он редко плакал — и тем более не давал себе на это права. Но здесь, перед маленьким камнем, он позволил себе быть слабым.

— Но я всё равно буду, — сказал он, наконец, поднимая мокрое лицо к небу. — Я буду стараться, Тимур. Ради тебя. Ради мамы. Ради девочек. Я не дам им упасть. Я не дам им бояться. Они будут знать, что у них есть папа, который их любит. И ты всегда будешь с нами.

Он посидел ещё немного, вытер лицо ладонями и встал. Отряхнул колени, посмотрел на могилу и тихо добавил:

— Скоро я приведу их к тебе. Познакомлю. Они уже растут. У них будет твоя смелость, я знаю. Ты им передал.

Он развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь. На душе стало легче — не до конца, но хотя бы не так тяжело. Он ещё пару минут посидел в машине, приводя мысли в порядок, и, наконец, тронулся в обратный путь — к ней, в ту больничную палату, где его ждали не только девочки, но и сама жизнь.