31

Я бежал. Ноги сами несли меня вперёд, сквозь колючие ветки, спотыкаясь о корни, увязая в мягкой, прелой листве. Я не видел пути, только мелькание тёмных стволов и клочья ночного неба над головой. Я бежал от него. От того взгляда — ошеломлённого, обожжённого, полного немого вопроса, который разрывал меня изнутри.Воздух врывался в лёгкие ледяными, рваными клочьями. Каждый вдох обжигал, как стекло, каждый выдох вырывался сдавленным стоном. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным барабанным боем, сливаясь с гулом в ушах. Как я мог? Идиот. Полный, безнадёжный идиот. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки, больные и испуганные. Зачем? Зачем я это сделал? Теперь всё кончено. Он смотрит на меня с отвращением. Он ненавидит меня. Он уедет. Оставит. Я останусь один. Навсегда.Внезапно — резкая, обжигающая боль в ноге! Что-то цепкое и жилистое впилось в плоть, рвануло вперёд. Мир опрокинулся, земля ушла из-под ног. Я с силой рухнул на сырую, пахнущую грибами и землёй почву. Воздух вышибло из груди.Тишина. На секунду — оглушительная, звенящая тишина. А потом боль накатила новой, яростной волной. Горячей и острой. Я рефлекторно схватился за ногу, и пальцы наткнулись на что-то твёрдое и мокрое. Ветка. Толстая, с острым сучком, глубоко вошедшим в мышцу выше щиколотки. Сквозь разорванную ткань джинсов сочилась тёплая, липкая кровь. Её металлический запах ударил в нос, смешавшись с запахом влажной земли.Паника, холодная и тошнотворная, сжала горло. Я попытался вдохнуть, но вместо этого закашлялся, давясь собственным страхом. Что делать? Бежать? Я попытался пошевелить ногой — по живому пронзила молния белого каления, заставившая меня сглотнуть крик. Остаться?Сидеть здесь, в кромешной тьме, один, истекая кровью, и ждать, пока он... Нет. Нет, только не это. Видеть его лицо сейчас — было бы хуже любой боли.Стиснув зубы до хруста, я упёрся руками в землю. Я поднялся, опираясь на здоровую ногу. Больная горела, пульсировала с каждым ударом сердца, будто в неё вбили раскалённый гвоздь. Сделал шаг. Ещё один. Хромой, неуклюжий, унизительный шаг. Каждое движение отзывалось огнённой вспышкой в виске. Я уже не бежал — я ковылял, волоча за собой непослушную, пылающую плоть.А в голове стучало, не умолкая: На что ты надеялся, дурак? Думал, сказка? Что он посмотрит на тебя и поймёт? Но потом всплыла память: его губы. Его ответ. Не отторжение, не отвращение — а яростный, жадный, властный отклик. Почему? Зачем? Нет... Эван не может... Не может такого хотеть. Не от меня. Это невозможно.Шаги становились всё тяжелее. Дыхание свистело, как у раненого зверя. Ветер, раньше лишь шептавший в листве, теперь завывал в ушах, и каждое дерево превращалось в угрожающую, изогнутую тень. Нога онемела и горела одновременно.И вдруг деревья расступились. Передо мной зияла пустота. Крутой обрыв, а внизу — лишь тёмная, бархатная пелена ночи. Конца пути.Ноги подкосились сами собой. Я рухнул на колени, а потом на спину, у края, не в силах сделать и шага больше. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Руки бессильно раскинулись в стороны, пальцы впились в холодный мох. Слёзы текли сами по себе, без звука, горячие и солёные, смешиваясь с каплями внезапно начавшегося мелкого, колючего дождика и потом на лице. Я не сдерживал их. Всё равно уже не было смысла.Тишина. Только шёпот дождя в листве да прерывистый, хриплый звук моего собственного дыхания. Я лежал и чувствовал, как боль в ноге сливается с болью в груди в один сплошной, невыносимый комок агонии. Мир медленно расплывался, края зрения затягивало тёмной пеленой. Я был один. Израненный, преданный самим собой, но — живой. И этот последний, горький факт ощущался острее всего: каждый вздох, каждый удар сердца о рёбра, каждый шорох ночи вокруг — это было доказательство. Я был жив. И мне приходилось это чувствовать.