Горький осадок

Возвращение из майской сказки в суровую реальность оказалось слишком резким. Понедельник встретил Диану тревожной, липкой тишиной. Едва она переступила порог института, как почувствовала на себе косые, шепотные взгляды.

Декан вызвал её сразу после первой пары. На столе перед ним лежала анонимка и рапорт про ту самую драку во дворике, а также подробности про ее постоянную связь с «уличными элементами». Аркадий Семёнович, вчерашний благодетель, лишь сочувственно покачал головой:- Захарова, ты талантливая девочка. У тебя блестящее будущее. Но если твоё имя продолжит всплывать рядом с дворовыми разборками, вопрос о твоём исключении и срыве дипломатической практики встанет на ректорате на этой неделе. Выбирай, где твоя жизнь - здесь или там.

Ещё больший удар ждал её дома. Дядя Коля, уставший скрывать беспокойство, встретил её с хмурым, чужим лицом. On узнал о ночной стычке на трассе и про реанимацию Валеры.

- Всё, Диана, хватит, - твёрдо сказал дядя Коля, перекрывая ей дорогу к выходу. - Я обещал твоим родителям беречь тебя. Ты гробишь свою жизнь. Если ты сама не можешь поставить точку в этих отношениях, это сделаю я.

Но самым болезненным оказался разговор с самим Валерой.

Когда вечером Диана, сдерживая слёзы и сжимая от обиды кулаки, выскочила во двор и встретила Турбо у привычной скамейки, она ждала поддержки. Она хотела услышать, что они со всем справятся вместе, как справлялись всегда.

Но Валера стоял холодный, чужой, упрямо сжав челюсти. Он уже знал и про вызов к декану, и про разговор с её дядей.

- Тебе надо прекратить со мной таскаться, Захарова, - резко, без предлогов выдохнул Турбо, даже не глядя ей в глаза.

Диана застыла, будто её ударили по лицу.- Что?.. Валера, ты о чём вообще?

- О том самый, - он отвернулся, сплюнув в сторону и сжав руки в карманах олимпийки. - Ты столичная штучка, дипломатка. У тебя институт, МИД, светлая жизнь. А у меня - улица, синяки и ментовки. Ты из-за меня чуть из универа не вылетела. Дядя твой прав: я тебе всю жизнь переломаю.

- Ты... ты сейчас сам за меня всё решил? - её голос задрожал от подступающей, выжигающей изнутри обиды. - Я за тебя в больнице ночами сидела, я за тебя перед всем институтом горой стояла, а ты мне сейчас говоришь «прекратить»?!

- А я тебя не просил за меня сидеть! - рявкнул Валера, но в его темно-зелёных глазах на секунду промелькнула такая острая, скрытая боль, от которой Диане стало только больно. - И драться за меня не просил! С меня хватит, Диана. Иди учись. Забудь сюда дорогу.

- Ты трус, Валера, - тихо, но вытравливая каждое слово сквозь слёзы, произнесла Диана. Обида жгла сильнее любой физической раны. - Ты просто испугался ответственности. Думаешь, ты меня защищаешь? Ты меня просто предаёшь.

Он ничего не ответил. Лишь сильнее нахмурился и сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Диана развернулась и, не разбирая дороги от слез, побежала к подъезду. Дверь громко хлобыснула, отрезая её от вечернего двора. Впервые за все эти месяцы между ними легла не просто глухая стена, а глубокая, больная пропасть из недосказанности, гордости и глубокой обиды.

Следующие две недели превратились для Дианы в один сплошной серый, выматывающий туман. Жизнь, ещё недавно казавшаяся такой понятной, яркой и наполненной планами, окончательно пошла наперекосяк.

Та самая Захарова, которая всегда была гордостью потока, образцовой студенткой с безупречной посещаемостью и идеальными конспектами, рушилась на глазах у всего института. Посещения пар сошли на нет, а редкие появления в аудиториях заканчивались полным провалом.

Посещаемость упала, а прежние отличные оценки сменились натянутыми тройками и прямыми угрозами незачёта. Преподаватели, ещё недавно пророчившие ей дипломатическую карьеру, теперь лишь разочарованно махали руками перед её носом, хмурились и строчили замечания в деканат, абсолютно не понимая, что произошло с лучшей студенткой факультета.

Диана сидела на лекциях словно тень, уставившись в одну точку на доске, и не слышала ни единого слова. Вся её академическая строгость и столичная собранность просто испарились.

Дядя Коля видел всё. Ему было тяжело наблюдать, как племянница буквально угасает на глазах. Тот разговор двухнедельной давности дался ему нелегко. На самом деле он вовсе не был против Валеры - за эти месяцы он успел узнать Турбо как надежного, хоть и сурового парня, и искренне радовался, видя, как сияют глаза Дианы рядом с ним. Дядя Коля с удовольствием замечал, насколько счастливой и живой становилась его племянница. Но тогда, под давлением угрозы исключения из института и серьезного предупреждения от руководства, обстоятельства просто не оставили ему выбора. Он пытался защитить её будущее, но не думал, что эта защита обернётся такой глухой, разрушительной болью. Видя, как Диане плохо, дядя Коля больше не говорил с ней о Турбо, лишь тихо вздыхал и аккуратно оставлял на её столе горячий чай с лимоном, который так и оставался остывать.

Диана практически перестала выходить из дома, если не считать редких и мучительных поездок в институт. Вне учебы она закрывалась в своей комнате, задергивала плотные шторы и часами сидела на подоконнике, обняв колени.

Крис прибегала к ней почти каждый день. Она обойдя все преграды, приходила к её дверям, звонила, стучала и пыталась вытащить подругу хотя бы на часовую прогулку по майскому парку, чтобы подышать свежим воздухом.

- Диан, ну открой! Пойдём прошвырнёмся, там погода какая! Хватит себя сжигать! - умоляюще кричала Крис через закрытую дверь, но в ответ получала лишь тишину.

Диана просто игнорировала абсолютно всех вокруг. Она не отвечала на звонки, не открывала двери и ни с кем не хотела говорить. Её лицо постоянно выглядело опухшим и красным от беспрерывных ночных слез, а под глазами залегли темные, болезненные синяки от хронической бессонницы.

Ей казалось, что в тот вечер у скамейки Валера отнял у неё не просто отношения, а вырвал огромную часть её души, оставив взамен только холод, обиду и оглушающую путаницу в мыслях.

Постепенно летние дни окончательно потеряли яркие краски, превратившись для Дианы в один бесконечный серый туман. Комната стала её единственным укрытием от внешнего мира, где время будто остановилось. Солнечный свет практически не проникал сквозь плотно сдвинутые шторы, а тишину нарушал лишь редкий шелест страниц учебников по международному праву, к которым она даже не прикасалась.

Крис не сдавалась и ежедневно присылала десятки сообщений, пыталась пробиться через дядю Колю, оставляла записки и буквально умоляла подругу выйти хотя бы на десять минут.

«Дианка, отзовись! Зима сам не свой ходить начал, Турбо мрак мраком, молчит сутками. Не делай вид, что тебе все равно, мы же переживаем!» - писала Крис, но эти слова только сильнее выжигали душу.

Внутри всё горело от сложного переплетения обиды, злости и невыносимой тоски. В голове раз за разом прокручивался тот вечер во дворе: его холодный, чужой взгляд, резкие слова и то, как легко он оттолкнул её, решив всё в одиночку.

В институте ситуация достигала критической точки. На кафедре её фамилия теперь звучала исключительно в списках отстающих.

Профессора, ещё недавно ставившие её в пример всему потоку, лишь разочарованно качали головами, когда Диана приходила на занятия с абсолютно отсутствующим взглядом и темными кругами под глазами.

Она молча получала очередную тройку и выходила из аудитории, даже не пытаясь спорить или оправдываться. Прежняя упрямая дипломатка, мечтавшая о больших перспективах, просто исчезла.

Дядя Коля, возвращаясь по вечерам домой, первым делом долго стоял в коридоре у двери её комнаты. Груз вины давил на него всё сильнее. Он понимал, что его желание защитить племянницу и предостеречь её от проблем обернулось настоящей катастрофой.

В тот момент он думал про учебу и риски, но совсем не учёл, насколько глубоко Валера вошёл в её жизнь и как сильно они успели привязаться друг к другу.

Вечерами во дворе всё так же собиралась компания. Валера часами сидел на той самой скамейке, поджав губы и подняв воротник ветровки, и не сводил глаз с темного окна на третьем этаже. Он молча смотрел вверх, пряча за уличной непроницаемостью точно такую же глухую, разъедающую боль. Оба они оказались заперты в собственных крепостях из гордости и обиды, пока их общий мир рушился на части.