Часть 1

В стенки бокала ударяется прозрачная жидкость, распространяя яркий алкогольный запах в воздухе, и мужчина едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Какой же его брат пафосный – разливает джин из красивой бутылки, доставленной с побережья недавно – по меркам их жизней – открытого материка, хотя никто из них не пьет такие напитки. Поднимает бровь и откидывается на спинку громоздкого кресла, складывает руки на груди и смотрит в ожидании. 

Брат мнется, чего за ним не случалось столетия, и Ким переводит взгляд на дверь из темного дерева, распознавая уверенные шаги Бига и сбившиеся где-то около портретов на стенах шаги незнакомца в коридоре. 

Незнакомца?

Такого тоже не случалось, разве что не столетия, а три десятка лет. Последним незнакомцем – не для Кима, для остальных, – в этом доме стал Биг, завоевавший в подпольных боях место в охране семьи. И Ким определенно-точно знает, что новых охранников они не искали. И, если его не обманывали, во время встречи Кинна с охотниками несколько недель назад никто из его людей не был убит. Кинн щелкает зажигалкой, и пламя бьется над металлическим корпусом, отвлекая Кима. 

Он чувствует движение нагретого и пахнущего джином и фруктами воздуха от взмаха руки Танкхуна, следом доносятся звуки встречи многочисленных цепочек на его запястьи друг с другом, приглушаются тканью рукава, и мужчина неверяще распахивает глаза, разбирая стук. Он поворачивается и замечает такой же ошарашенный, но наполненный надеждой взгляд старшего. 

Биение сердца.

Так вот что удивило Танкхуна, отличавшегося от них более чутким слухом, за мгновение до того, как Ким услышал то же. Значит, старший брат ни слухом ни духом о том, кто же сейчас подходит к двери. Кинн открыл дом человеку, не сообщив ни одному из братьев. История циклична, не так ли? Каковы шансы на то, что этот раз – с другим финалом? 

– Анакинн! – рычит Ким, поднимаясь на ноги, и тянет покрытые вишневым блеском губы, открывая удлинившиеся клыки. 

– Кимхан, – дергается Танкхун, подбираясь и выставляя указательный палец. – Сядь обратно, ты же знаешь, я не люблю семейные ссоры. 

О, Ким знает. Старший способен извести своим нытьем так, что его младшие тысячелетие назад зареклись ссориться на его глазах и вне его взгляда, но в досягаемости его ушей – собственных и двоих мужчин, не способных покинуть его. Мужчина щурит глаза, мысленно обещая Кинну несколько крепких ударов – если у Танкхуна в максимуме слух, то у младшего – скорость, и Кинну с его силой далеко не всегда удавалось хотя бы задеть его, – опускается обратно в кресло и сцепляет пальцы, постукивая кольцами с защитными знаками и камнями, складывает ладони на живот и ждет. 

– Кинн, – Танкхун переводит палец на среднего брата. – Это то, о чем я думаю?

Ким бы прочитал мантру, если бы верил в существование Будды – впрочем, люди же не верят в них самих, хотя существование вампиров доказать проще, чем то, что когда-то принц достиг Пробуждения. Прослеживает за солнечным зайчиком, вызванным стекляшками на окне, и надеется, что Кинн сейчас ответит отрицательно. Конечно, он был бы рад за брата, если бы сейчас за дверью в ожидании томится «то», но Ким слишком ярко помнит, как горячо горел их старый дом, как огонь поглотил оставшиеся от матери памятные вещи, как он сам залечивал ужасные раны, оставленные кругом из порошка вокруг комнаты с этими вещами. И Кинну, все еще стремящемуся к обществу посетителей городских клубов, заводящему связи со случайными людьми регулярно и без должного внимания к их биографиям и окружению, он не способен простить человека в доме. 

– Да, это он, – брат улыбается нежно и мечтательно.

Если бы Кимхан был способен блевать, он бы выблевал весь пакет второй отрицательной, который составил его завтрак, на этот белоснежный ковер, покрывающий добрую половину кабинета. В тот раз, четыре столетия назад, Кинн улыбался так же. И посмотрите, что произошло. Ким фантомно ощущает облизывание жаркого пламени с въедающейся кислотой в кожу пылью растений и вылетает из комнаты раньше, чем братья смогут перехватить его. 

Танкхуну повезло встретить нареченных – двоих в противовес его сломленному состоянию после первого в их новых жизнях сезона дождей, когда его поймали и пытались убить охотники, когда он сам поспешил в их руки, чтобы увести от хижины, где его младшие еще проживали обращение, – и его вера в то, что братья встретят своих, слишком сильна. Ким не уверен, когда именно Кинн снова поверил в это же – тот клятвенно заверял, что не будет искать нареченного, когда самый младший метался в агонии после пожара. Сам Ким перестал думать, что для него родится тот самый человек, когда минули две тысячи лет его жизни – в тот момент, когда «нареченный» Кинна пригласил охотников в дом. Танкхуну повезло, им – нет. 

Он знает, что через несколько часов в его квартире появится Биг, поэтому проносится мимо него и незнакомца, натыкаясь на ноты удивления и тревоги, исходящие от высокого парня в темном костюме. Слышит биговское «ожидаемо, а я говорил господину, что надо предупредить» и морщится. Биг ему нравится, и лишь поэтому Кимхан продолжает пускать его в свою квартиру, куда сбежал восемь лет назад, решив попытать удачи в игре с публичностью среди людей. Он первым встретил молодого Бига, нарвавшись на человеческие бои на окраине города, оценил его навыки, собрал досье, добравшись до далеких пращуров, и предложил поучаствовать в других боях. И, когда Биг уложил едва ли не вчерашних людей и парочку тех, кому минуло шесть десятков, на бетонный пол – не силой, а хитростью и увертливостью, – и вскинул руку, широко улыбаясь, Ким кивнул ему, подтверждая победу. Иногда думает, что следовало самому обратить молодого парня – Биг, несмотря на возникшую между ними почти дружбу, отказался последовать за ним из дома, оставшись с Кинном и Танкхуном. А ему бы хотелось, чтобы в личном, не семейном штате значился этот парень. Но против связи не попрешь в первые полвека. Через два десятка снова предложит Бигу место около себя.

Бой прищуривается, когда Ким влетает на заднее сидение, но ничего не говорит. Кимхан благодарен за это, неуверенный в том, что не свернул бы шею своему главе охраны, если бы тот влез с комментарием, пока внутри плещется ярость. В дороге с оглушающим шумом города ярость спадает, после стакана крови затихает, и Ким разбирает новую мелодию, записывая ее на лист, пока ждет Бига. 

Солнце оглаживает последними лучами стены и окна, уступая очередь ярким огням фонарей на столбах и гирлянд по деревьям и между зданиями, воздух тяжелеет перед ожидаемой в ближайший час грозой, несущейся в массе чернеющих туч с севера. Биг стучит один раз, после набирает код и открывает дверь, внося в квартиру запах жареных бананов и сладкого персикового чая. Ким крутится, сворачивая с места край ковра колесиками кресла, и уворачивается от летящей в него папки.

Ему нравится Биг – и это спасает парня от окончательной смерти. 

Потягивает холодный чай и думает. Досье на Порша пустое. И это нехороший знак для подозревающего всех мужчины. Пустое досье бывает в двух случаях: если его придумали, и если парню реально настолько не повезло в жизни. Цепляется за фотографию Порша и его брата, понимает, почему Кинн обратил на него внимание – даже если тот не нареченный, то вполне способен поразить красотой, как и его брат, наверняка через пару лет соберущий толпу поклонниц и поклонников, уж слишком приметное лицо для того, чтобы остаться равнодушным. 

– Что думаешь? – он стучит кончиком ручки по папке и смотрит на Бига.

Тот пожимает плечами, дожевывает кусок банана и, проглотив, отвечает:

– Я знаком с вашей историей, но, кажется, этот Порш и правда может быть нареченным господина. Досье настоящее, я встретился с его братом и друзьями. 

Ким закрывает глаза. Значит, парню реально не повезло. Навыкам Бига в получении информации он доверяет, тому свезло заполучить способность чувствовать ложь. И им всем бы повезло, если бы Биг родился на четыре столетия раньше. Тогда бы и старый любимый дом, и мамины дневники и письма все еще существовали в этом мире. 

– Хорошо, – он трет ладонями лицо и поднимается на ноги, откатывая кресло назад. – Скажи братьям, что я приеду через три дня. 

Знает, что Биг кланяется перед тем, как выскользнуть из квартиры, наверняка перебросится короткими фразами с Боем в коридоре и точно не спустит глаз с Порша, чтобы быть уверенным в его мотивах. Расстегивает пуговицы на рубашке из черного шелка и ведет ладонью по следам от пулевых. Много десятков лет прошло с тех пор, как последняя смогла достать его тело. Вампиры теперь популярные герои выдуманных историй, не существующие в вере человеческой, охотников слишком мало, чтобы раскрыть их существование, а хороших охотников и того меньше. Ким сам раскидывал конечности парней, возомнивших себя охотниками на вампиров, но поддавшихся мифам, возникшим в массовой культуре после трех американских сериалов, захвативших всевозможные рейтинги и награды. Усмехается, вспоминая, как последний из добравшихся думал, что серебряная пуля убьет. К слову, от серебра там только цвет был, но это так, отступления.

Разглядывает звездочки на ногтях в ожидании появления Кинна, занятого подготовкой к ритуалу, до которого одиннадцать дней и ночей. Старший запаздывает, Танкхун на три этажа выше уговаривает Тэ добавить нечто из бисера на шею Кима – Ким назвал это жертвой вампира, уверенный, что именно это и заставляет брата гаденько хихикать, когда видит прозрачные и разных оттенков красного стеклянные бусинки на леске, – к костюму в концерт вечером перед полнолунием. Воздушный друг Кинна сам пришел к младшему в новую квартиру, убедил – то ли способностью убеждать, то ли наличием этой способности, Ким не особо хочет знать, использовал ли Тэ тогда свою силу, – дать ему место «называй, как хочешь, менеджер, агент, твоя совесть», бросил буклеты нескольких лейблов, ткнул в один из них – «советую этот, у них условия лучше», – и сказал, что для начала можно использовать студию, принадлежащую его семье. 

Кинн окутан теплом и радостью, и Киму бы стало совестно за произошедшее в день, когда старший хотел познакомить семью с Поршем, но никто не злится на его реакцию, давая понять, что она вполне заслуженная прошлой ошибкой. Он кивает брату, показывает на пакет, внутри которого какие-то приблуды для создания коктейлей – он попросил Боя узнать, чем пользуются бармены, и купить самые лучшие из них. 

– Для Порша, – дергает бровью и растекается по дивану. 

Репетиция затянулась непозволительно долго, и Ким устал не физически, а морально – кто-то из работников сцены постоянно путал кнопки, невпопад гася и зажигая софиты. Надо бы узнать у Тэ судьбу этого несчастного мужчины. 

– Ким, – начинает Кинн, но прерывается, когда младший поднимает руку.

– У меня только два вопроса: ты уверен, что ритуал подтвердит вашу нареченность, и ты уверен, что Порш после не откажется от этой связи? 

Он не хочет слушать, что брат понимает, почему Ким вызверился, что обещает, что с Поршем все по-другому. Ему нужна уверенность старшего в предполагаемом нареченном. Ну, или скорее, уверенность Порша в том, что он хочет быть спутником Кинна. К сожалению или к счастью, нареченный вампиру человек имеет возможность оставить связь позади в любой момент, разве что после второго ритуала уйти сложно, но все еще позволяется. У вампира такой возможности нет. Для них нареченый вечность будет единственным и желаемым спутником. 

Ким видит и чувствует неуверенность брата, надеется, что она не в нареченности, а в ожидаемом выборе нареченного. И Кинн подтверждает это. Говорит, что знакомы совсем коротко, месяца не минуло, но Порш совсем не испугался, когда услышал рассказ о вампирах, нареченности и другой жизни, лишь попросил несколько дней на раздумья. Согласился позже – утром того дня, когда оказался в доме, – на первый ритуал, чтобы узнать, правдива ли догадка, но отказался от второго, пока не готовый принять такое решение. 

Ким не спрашивает, но Кинн отвечает:

– Это ощущается как полная свобода – от боли, от жажды и от страданий убитых нами, – вжимает ладонь в грудь, где когда-то стучало сердце. – Словно не было несчастий в жизни, только безграничная радость и восхищение. Словно одно его прикосновение способно вылечить все раны, а его улыбка заполняет остатки твоей души светом. 

Ким кивает. Он не может представить это, он никогда не встречал человека, который вызвал бы похожие хотя бы отдаленно на описанные братом чувства. Он никогда не встречал человека, которого мог бы представить мысленно своим нареченным. 

Когда Кинн познакомил их с тем, кого посчитал предназначенным ему спутником, младший испугался мысли о своем одиночестве. Откинул быстро и вызвался на обучение новых обращенных в войске, едва не упустив уничтожение дома, зарывшись в дела на границе между государствами. 

Рассматривая в зеркало затянувшиеся ожоги, подумал, что если судьба не дала ему в прошлом и будущем нареченного, то переживать и страдать не будет. Он не знал ощущения принадлежности человеку, ему не с чем сравнивать свою жизнь без возлюбленного и предначертанного, так что и горевать не о чем. И за столетия смирился, сжился с этой мыслью. 

Последняя репетиция перед концертом за сутки до рождения новой луны – и первого ритуала для Кинна и Порша, – проходит куда лучше, действия всей команды и работников концертного зала в точности секунд следуют сценарию, техника настроена и работает идеально, и если за оставшиеся восемнадцать часов не произойдет ничего выходящего из плана, то концерт пройдет без ошибок. Либо Тэ порвет – повезет, если фигурально, а не буквально, – работника, подумавшего, что в их деятельности есть место недочетам. 

Ким растягивает шею, избавляясь от напряженности в мышцах, стягивает резинку, держащую волосы в хвосте, и трясет головой, позволяя прядям упасть естественно. Чувствует у двери позади присутствие кузена и его собеседника, принесших с собой запахи снеков и кофе.

– А он тоже? – спрашивает звонкий голос, шепотом добавляющий «ну, такой как ты».

Ким ломает брови и позволяет злости растечься по венам. 

– Макао! – шипит он, в мгновение оказываясь около кузена, вдавливает его в стену и упирает лезвие опасной бритвы в шею, вспарывая кожу, неопасно, но неприятно.

– Да блять, новую рубашку кровью залил, кузен, – стонет Као, демонстративно закатывает глаза и цыкает, глядит поверх плеча и еще раз закатывает глаза: – Я выиграл, ты должен написать за меня эссе по литературе.

– Это нечестно, ты же знаешь своего кузена, – тянет звонкий голос. – Как вообще можно предугадать, что он воткнет в тебя... что это? Бритва? О, дай посмотрю, как будет... 

Что это, блять, такое? 

Ким не уверен, что не шипит это в лицо кузена. Человек, которого он привел, не боится, не удивлен – разве что отголосок этого чувства из-за проигрыша в споре? – не пытается сбежать. 

– Ты! – начинает Ким, отпуская кузена, и тычет кончиком бритвы перед его лицом.

– Успокойся, кузен, – Као поднимает руки и усмехается, разглядывая блеск непонимания в глазах старшего. – Это брат Порша, Порче, и по забавному совпадению мой одноклассник. Ты так быстро сбежал после репетиции, что мне пришлось везти Че в дом. 

– Эй, я уже был тут, когда знакомился с вероятными новыми родственниками, – в голосе незнакомца – который оказывается тем самым братом с приметным лицом, – раздаются нотки обвинения и тонкой обиды. 

Ким оборачивается, чтобы увидеть обладателя этого звонкого голоса. И едва сдерживает желание упасть на колени перед ним.

Он понимает, что имел в виду Кинн, говоря о чувствах при встрече с нареченным, когда сталкивается в коридоре дома с восхищенным взглядом оленьих глаз на красивом лице вчерашнего подростка. 

– Это нечестно, вблизи он еще красивее, Као, – Порче огибает Кима и пытается пнуть кузена по голени, но не справляется с удержанием равновесия и заваливается.

Ким отмирает, выбираясь из любования, и руками обхватывает парня, ладонями цепляя кожу, оголившуюся над кромкой брюк из-за сбитой короткой футболки, распахивает глаза, все еще неверяще проверяет свои ощущения, но не показалось – он чувствует. Он чувствует все, о чем говорил Кинн, и этому есть одно-единственное объяснение.

Порче – его нареченный.