Глава 81. Даже Эрлик отступает перед подковыванием лошадей

Ночь выдалась тяжёлой. Холод лег на землю так плотно, что даже шерстяные одеяла не спасали — дыхание клубилось в воздухе серебристым паром. В юрте дымилась еле заметная полоска тепла, но огонь в очаге давно погас.

Алтанцэцэг проснулась первой. Она аккуратно поднялась, стараясь не разбудить остальных. Субэдэй негромко храпел, свернувшийся клубком у стены, Борэ поджимал руку под щекой, а Тэсэг лежал на боку, едва не падая с лежанки.

Они вчера засиделись до поздна: спорили, кто лучше охотится в лесу, следили, у кого закончится вино первым, обсуждали бои, дорогу, завтрашний сбор. Алтанцэцэг смеялась вместе с ними.

Теперь же в юрте было холодно и чувствовался лёгкий запах сырости, просачивавшейся снаружи. Она подложила тонкие щепки, осторожно и терпеливо подула. Пламя вспыхнуло, послушно разрастаясь, и тепло медленно растеклось в воздухе.

И только теперь Алтанцэцэг поняла — она снова проснулась не в своей юрте.

У неё уже был собственный шатёр: новый, просторный, тёплый, с хорошей шкурой на полу и тёплым очагом. Юрта с вещами, положенными дахуну. Всё правильно, всё достойно её заслуг. Но когда она впервые легла там одна, тишина показалась слишком плотной. Будто воздух не знал, как звучит её дыхание. Будто стены ждали, когда она сама научится быть новой версией себя — той, кому теперь подчиняются сотни. Ей показалось что в шатре командира сотни... одиноко.

В юрте Субэдэя, Борэ, Чилэга и Тэсэга всё было иначе. Там всегда оставался запах ужина, там звучали голоса, там кто-то ворчал, кто-то спорил, кто-то смеялся, пел или играл какую-то незамысловатую мелодию на музыкальных инструментах. Там не было важности, не было должности. Там были люди, которые знали её задолго до того как она стала их командиром. Они знали её по дорогам, которые они вместе прошли, о тем дням, когда им было нечего есть, по ночам, когда она засыпала, слыша дыхание тех, кто лежит рядом, и знала: если что-то случится, они встанут на защиту друг друга.

Теперь у неё звание, сотня под её командованием. Сто человек, а знала по характеру лишь тех, кого можно было пересчитать на пальцах. Остальные — имена, лица, голоса, за которыми ещё не было истории. Она ощущала это почти физически: эти люди стали её обязанностью, её силой и долгом. Но пока они не стали её землёй и опорой. Не стали теми, кому она может доверить спину без сомнений.

И каждый раз, когда она думала об этом, внутри появлялось тихое тянущее чувство — не страх, вовсе нет. Ответственность. Та, что давит именно потому, что тебе доверяют больше, чем ты привык принимать.

Поэтому она приходила к Тэсэгу и остальным. Не ради удобства или старой привычки, а потому что здесь она могла снова быть собой — воином, которого впервые взяли в дозор; упрямым воителем, что дрался ради людей, а не ради славы; тем человеком, кого они знали до всех её званий.

Здесь она садилась на старые шкуры, что служили ковром, слушала, как Борэ обсуждает, у кого из соседнего отряда самые ленивые кони; как Тэсэг спорит о том, кто из них хуже поёт. Субэдэй ругался на всех троих, а Чилэг просто молчал, наблюдая за остальными. А она смеялась. Просто смеялась. Тихо или громко, не так уж и важно это было.

В такие вечера её тело впервые за день переставало быть собранным и напряжённым. Плечи опускались, тревожное ощущение в груди ослабевало. Мысли переставали роится в потоке обязанностей и приказов.

И когда ночь накрывала лагерь, возвращаться в собственную юрту казалось странным — будто она оставляет что-то куда важнее тепла и крыши. Будто она уходит в место, где снова будет одна со своими обязанностями, со своей памятью и со своим долгом наедине.

Поэтому порой оставалась здесь. В месте, где кто-то всё ещё дышал рядом. Где она была не «дахун», а просто командир или Отгонбаяр — тот человек, которого эти четверо закрывали от стрел, сражались плечом к плечу и не смотря ни на что следовали за своим командиром.

И в такие ночи ей казалось, что она всё выдержит. Потому что здесь, рядом с ними, она не была одна.

Алтанцэцэг глянула на них — Тэсэг, лежащий поперёк лежанки; Борэ, поджавший ноги, будто даже во сне был настороже; Субэдэй, убеждённый, что храп помогает ему согреваться и Чилэг, занимавший места как двое взрослых солдат. Лица спокойные и такие знакомые.

Она тихо вздохнула и вышла наружу встречать утро.

Степь встретила её ярким белым светом. Снег лежал глубоко и скрипел под сапогами. В Хонгорууд всегда было холоднее, чем в ее родных землях.

Над лагерем поднимались тонкие нити дыма. Слышались поодинокие голоса — хриплые, сонные, какие-то были недовольными, а другие наоборот — радостными и бодрыми. Кто-то натягивал сапоги, кто-то ругался на лёд в ведре, кто-то пытался разбудить товарища, который не хотел вставать. Из дальней части лагеря доносился лай собак, и где-то совсем далеко отзывался вой волков.

Жизнь возвращалась к воинам так же неторопливо, как рассвет освещал заснеженные равнины. У каждого был свой звук, своё раздражение, своя привычная обыденность.

Алтанцэцэг оглядела лагерь. Дахун. Она всё ещё не привыкла к этому званию. Её люди — многие старше, многие умелее в каких-то вещах, теперь называли её командиром, уважали и слушались, исполняли её приказы.

Это не пустое звание. Теперь она отвечала за сотню жизней. За мужчин, которые прожили больше зим, чем она видела. За тех, кто узнал степь раньше, чем она сумела поднять лук. За охотников, следопытов, воинов, людей с опытом, шрамами, привычками, которых она пока толком не знала.

Она видела, как вчера, в круге у огня, старшие воины кивали её словам так же, как словам тех, за кем они следовали больше десяти лет. Видела, как молодые тянулись к её взгляду и словам, словно пытаясь понять, что правильно, а что нет.

Но всё же...

Это было новым. Слишком большим, слишком ответственным...

Иногда ей казалось, что она идёт по тонкому льду: шаг уверенный, но под ногами что-то потрескивает. И стоит им увидеть, насколько она переживает — всё рухнет. Но это было только внутри. Снаружи — она стояла ровно, говорила спокойно, командовала твёрдо, будто была рождена для такой роли.

Масли об ответственности резко прекратились, и их затмило воспоминание о ком-то другом. О Сулд.

Лошадь, с которой Алтанцэцэг выросла, которую сама кормила, растила, учила слушаться лёгкого прикосновения колена. Сулд была не просто другом, она была частью дома, частью детства, последним живым воспоминанием о тех, кого уже нет. Она была частичкой самой Алтанцэцэг.

В тот день, когда Батжаргал ускакал на Сулд во весь опор, Алтанцэцэг ещё не знала, что видит её в последний раз. Она не знала что больше никогда не увидит Батжаргала, как и Отгонбаяра...

Иногда ей казалось, что она всё ещё слышит характерный ритм копыт Сулд — чуть мягче, чем у других лошадей, будто лошадь никогда не ступала по земле полностью, всегда оставляя небольшое пространство под копытом.

С тех пор не было ни следа, ни слуха. Только пустое место в сердце, к которому она не привыкла и, кажется, не собиралась привыкать.

Теперь рядом с ней была Тулга — крепкая, умная, спокойная под седлом. Верная лошадь с спокойным характером, безупречная для воина. Алтанцэцэг искренне заботилась о ней, уважала её силу, ценила её терпение.

Но любовь была с другой. Любовь была там, где была Сулд.

Иногда она ловила себя на том, что гладит шею Тулги чуть медленнее, чем нужно, будто пытаясь угадать какие-то знакомые черты. Или вслушивается в дыхание, сравнивая его с тем, что уже давно живёт только в памяти.

Она знала, что Тулга никогда не сможет заменить ей Сулд. И всё равно, Алтанцэцэг была благодарна лошади за то что та была хорошим напарником в множественных сражениях и битвах.

Тулга ждала у стайки[1] — крупная, с тёмной и густой шерстью. Она доверчиво повернула голову, когда хозяйка подошла.

( 1 - хозяйственная постройка для домашнего скота и птицы)

— Ну что, красавица, пора тебя подковывать, — сказала она тихо. Лошадь фыркнула, будто согласилась.

Алтанцэцэг принесла небольшой набор инструментов — молоток, клещи, рашпиль, крюк и маленькую переносную жаровню, где уже тлели угли. Вокруг было полно снега, так что она не задумывалась о том чтоб взять с собой ведро с водой, дабы охлаждать металл.

Алтанцэцэг встала сбоку, у передней ноги Тулги. Лошадь стояла уверенно, уже давно зная руки человека, который её трогает. Никакого напряжения в мышцах не было, лишь лёгкое подрагивание холки от холода.

— Сайхан минь[2], — прошептала Алтанцэцэг и коснулась шеи.

( 2 – «моя хорошая / моя прекрасная», может использоваться как обращение к лошади в монгольском языке.)

Потом она склонилась, взяла лошадиную ногу под собой, согнула её и прижала копыто к своему бедру так, как делают опытные кузнецы[3]: надёжно, чтобы вес лошади не давил на её руки, и чтобы само копыто лежало так, как нужно.

( 3 – Кузнец или налбант — это специалист, который занимается не только подковкой, но и расчисткой копыт лошади, следя за их здоровьем.)

Нога была тяжёлой и тёплой, казалось будто от всего тела лошади исходил пар. Копыто слегка выгнулось — пора подрезать.

Она взяла нож для очистки и начала работу. Каждое движение было точным: Алтанцэцэг выгребала комки спрессованного снега, засохшую грязь, выпавшие кусочки старого копыта. Остатки осени, начала зимы — всего, что лошадь топтала последние недели — падали на снег возле сапог Алтанцэцэг тёмными комочками.

Она спокойно работала. Дыхание девушки было ровным, а тёплый пар вырывался изо рта маленькими клубами, исчезая в морозном воздухе.

Потом Алтанцэцэг взяла другой нож и осторожно сняла лишний слой копыта, выравнивая поверхность. Лошадь стояла терпеливо — лишь иногда переминалась задними ногами, потому что снег под ней начинал подтаивать.

Когда копыто стало чистым, Алтанцэцэг аккуратно опустила ногу и перешла к задней. Здесь нужно больше силы: она зажала лошадиную конечность между своих бёдер, подстраивая тело так, чтобы упор приходился на ноги, а не на руки. Тулга спокойно выдохнула и чуть расслабила сустав в знак доверия.

К этому времени вокруг уже собралась небольшая группка молодых воинов. Сначала двое — зевающие, с растрёпанными после сна волосами. Потом ещё трое, таких же сонных как первые двое.

В конце подошёл новичок — тот, что недавно попал в её сотню — самый тихий из всех, с настороженным взглядом, будто боялся всех вокруг.

Они стояли полукругом, втягивали плечи от холода, но не уходили. Они наблюдали за движениями старшего по званию, переводя взгляд то на копыто, то на инструменты. Кто-то шмыгнул носом, кто-то разогревал пальцы, пряча их в рукава, но никто не отводил глаз.

Алтанцэцэг заранее подбросила щепок в жаровню, чтоб та сильнее разогрелась. Когда огонь стал стабильным, она подбросила ещё угля и начала качать меха — в размеренном и уверенном темпе. Воздух толкнул пламя, оно поднялось выше, стало ярче и горячее.

Алтанцэцэг сама принесла металлические полосы-заготовки и положила одну из них на край жаровни. Она медленно разгоревалась, постепенно меняя цвет: сначала она была просто тёмной, потом в глубине появилось тусклое красное дыхание, дальше — ровный огненный оттенок, от которого шёл жар.

Алтанцэцэг взяла щипцы и подняла раскалённый металл, после чего перенесла его на наковальню. Громкий звук удара молота разрезал морозный воздух.

Она работала без спешки: гнула полосу, отбивала края, вытягивала форму. Каждый удар приходился именно туда, куда нужно. Металл поддавался Алтанцэцэг именно так, как она того хотела.

Пар поднимался от наковальни, когда холодный воздух встречался с раскалённым железом. Щёки Алтанцэцэг покраснели от жара жаровни, волосы у висков стали чуть влажными от пота. Но она продолжала работать без пауз, только иногда поправляя щипцами угол, нагревая заготовку снова и возвращая её на наковальню.

Мальчишки стояли уже вплотную — шестеро или семеро. Кто-то прикусил губу, кто-то всматривался так, будто видел настоящего мастера своего дела. Но Алтанцэцэг не была мастером, просто умела ковать подковы. Это самое честное дело, какое только могло быть.

Она отбила последний изгиб, примерила подкову и слегка ударила молотом по краям, чтобы выровнять. Потом перевернула, аккуратно выбила отверстия под гвозди. Поднялся пар, когда снег, попавший сверху с её рукава на подкову, мгновенно зашипел и испарился.

Затем подняла подкову на уровень глаз и проверила ровность. Алтанцэцэг осмотрела изделие по внутреннему краю — гладко. По внешнему — тоже. Шипы были маленькие и аккуратные, как требуют того зимние дороги.

Алтанцэцэг едва заметно улыбнулась. Не так часто в последнее время что-то выходило с первого раза так, как ей было нужно.

Она подошла к Тулге, кивнула и погладила тёмно-рыжую морду.

— Теперь подойдёт, — тихо сказала она.

И только после этого взяла инструменты и вернулась к копыту — уже с подковой, сделанной своими руками.

Она приложила горячую подкову к очищенному копыту и металлический запах ударил в нос, снег под копытом зашипел, и множество тонких струек пара потянулись вверх. Это не было больно для лошади — лишь короткий момент горячего прикосновения, необходимый, чтобы подкова точно села по форме копыта.

Тулга стояла спокойно, лишь тяжело выдохнула.

Алтанцэцэг сняла подкову, остудила в снегу и приложила снова — теперь уже холодную, готовую для гвоздей.

Молодой воин, самый робкий, наконец прошептал:

— Командир... а вы... где так научились?

Отгонбаяр не ответил сразу, лишь пожал плечами. Потом забил первый гвоздь — точно и уверенно. Металл вошёл в копыто звучно, но без излишней силы. Лошадь даже ухом не повела.

Он обвёл взглядом юношей вокруг. Около половины из них были новобранцами, а двое были из сотни под его командованием. Ещё одного Отгонбаяр не узнал.

— В детстве, — произнёс он спокойно и замолчал на пару секунд.

Пауза вышла интригующей внимание парней, чуть длиннее обычных пауз при разговорах. Достаточной, чтобы создать нужный эффект.

— У нас... — он задумался, будто вспоминая — а на деле подбирая слова. — В нашем племени была одна традиция. Перед зимним кочевьем каждому ребёнку давали по жеребёнку. Маленькому, упрямому, с мокрым носом и копытами, которые всё время ломались. И если ты не мог сам ему подкову сделать... ну, значит, ты не готов жить в степи и тебя отдадут в жертву богу смерти — Эрлику.

Даже Тулга подняла ухо.

Ребята переглянулись. Кто-то из них присвистнул едва слышно. Отгонбаяр продолжил — уверенно, как будто всю жизнь рассказывал эту байку:

— И вот так, в десять лет, я по ночам сидел у жаровен и обжигал себе руки. Один раз так промахнулся молотом, что синяк был от запястья до локтя. Ходил, как калека. Старшие смеялись: мол, если не справлюсь — заберут жеребёнка. А я... — он чуть улыбнулася. — ...я был упрямее любой лошади.

— И что? — не выдержал один из парней из сотни Отгонбаяра. — Действительно забрали бы?

Он прищурился.

— Конечно забрали бы. У нас не церемонились. Жеребёнок — твой первый долг. Первое, что ты защищаешь.

Парни притихли, даже шутник с боку перестал переминаться с ноги на ногу.

Отгонбаяр вдохнул холодный воздух и, будто нехотя, добавил:

— Но я... не справился.

Тишина вокруг стала гуще.

— Как это — не справился? — шёпотом спросил один из парней. — Вы же... ну... вы же всё умеете.

Отгонбаяр коротко хмыкнул, ударил молотком по оставшемуся гвоздю, проверяя, крепко ли сидит подкова, и только потом ответил:

— Первый раз я вообще не смог раскалить подкову до нужного цвета. Думал, если держать прям в огне — будет быстрее. Ага. Металл прогрелся неравномерно и только моя рука обгорела. Пахло так, что даже собаки обходили стороной.

У нескольких парней округлились глаза от удивления.

— Второй раз подкова треснула. На третьем — я умудрился выронить её в снег не придав нужной формы, и всё пошло насмарку. А старшие уже начали делать зарубки на жерди — считают, сколько раз у меня руки дрогнули. Потом смеются: «Эрлик уже идёт по твоим следам».

Один из воинов поёжился.

Отгонбаяр продолжал всё тем же ровным голосом:

— У нас говорили: если ребёнок три раза ошибся — духи степи перестают его защищать. И тогда ночью приходит Эрлик. Смотрит, кто из детей «спит» с открытыми глазами, от страха не может уснуть. И забирает такого.

Мальчишка сглотнул так громко, что слышно было всем.

— И что... — он едва выдавил слова, — ...пришёл?

Отгонбаяр поднял голову. В глазах не было ни шутки, ни намёка на улыбку — только спокойствие.

— В ту зиму? Пришёл.

Парни одновременно замерли.

Отгонбаяр снова наклонился к копыту Тулги, но его голос стал тише, почти шёпот, будто рассказывал что-то, что не принято произносить вслух:

— Тогда был пурга и первый снег. Я сидел у жаровни один. Прятал руки под подол одежды, чтобы не дрожали. Смотрел на огонь так долго, что глаза жгло. И вдруг... — он постучал молотком по металлу, в такт словам, — ...завыла степь. Страшно. Так завывает только тогда, когда бог смерти идёт к кому-то.

Отгонбаяр едва заметно улыбнулся краем губ.

— Я думал, всё. Заберёт. Мои дни в этом мире окончились и утром найдут только мокрую лужу доказательств моего страха. Думал всё, утром меня не будет. Лошадь тоже, её отдадут другому. А я... я провалил испытание. Руки слабые, дух дрожит — зачем степи такой человек?

Парни держались молча, боясь перебить.

Отгонбаяр выдохнул.

— Но Эрлик прошёл мимо меня. Не забрал.

— Почему? — спросили сразу двое.

Отгонбаяр поднялся и выпрямился, проведя рукой по шее Тулги. Лошадь тихо фыркнула.

— Потому что, — сказал он, — я был упрямее страха. И сидел там до рассвета. Ни шагу назад. Ни вздоха громче. Духи любят тех, кто не падает даже тогда, когда уже должен был. Да, было страшно, но важно было не отступать даже если я весь трясся.

Парни смотрели на него, как на человека, вернувшегося из мира духов.

И вот тогда Отгонбаяр прищурился.

Пауза. Одна секунда. Вторая.

— Ну что, — драматично произнёс командир, — вы тоже повелись?

Группа парней выдохнула так резко, будто их всех держали под водой.

— Я знаю, я невероятно убедительный рассказчик. — сдерживал смех Отгонбаяр. — Живее. Снег возле стойла расчищайте. Если будете копаться, как сонные сурки, я вам вторую часть расскажу. Там где Эрлик приходит уже днём.

Парни взвизгнули почти синхронно, схватили лопаты и ринулись к сугробам.

Отгонбаяр хмыкнул и вернулся к подкове, довольный собой.

Один из юношей остался, смотря на парня, кующего уже следующую подкову.

— Командир. А правда... хоть что-то из этого?

— А ты сам подумай.

Он замер, будто не ожидал такого ответа.

Отгонбаяр шагнул ближе и опёрся ладонью о тёплый бок Тулги, наклонив голову, глядя прямо воину в глаза:

— Если бы я тогда действительно обмочился и так сильно испугался... — его голос был тихим, но каждая фраза ложилась на плечи парня перед ним тяжелым покрывалом, — ...стоял бы я перед вами сейчас?

Юноша раскрыл рот, закрыл, кивнул — слишком быстро, будто боялся, что он увидит сомнение.

— Нет, командир, — выдавил он.

— Вот и ответ, — сказал Отгонбаяр. — За работу. Снег возле загонов и шатров не расчистится сам собой.

Парень кивнул ещё раз и почти бегом рванул обратно к сугробам, размахивая лопатой так, будто собирался разрубить снег пополам.

Алтанцэцэг проводила взглядом воинов, пока их силуэты растворялись в утреннем мареве, потом снова повернулась к Тулге. Лошадь стояла терпеливо, и дремала вполглаза. Её спокойствие было совершенно не соответствующим тому переполоху, что только что поднялся вокруг.

— Ну что, красавица, — сказала Алтанцэцэг тихо, поглаживая её по шее. — Ловко я их, да?

Тулга фыркнула, будто соглашаясь.

Алтанцэцэг снова подняла переднюю ногу лошади, зажав её между своих бёдер. Проверила обрезанный край копыта, провела ладонью, чтобы убедиться, что поверхность ровная. Затем взяла следующую разогретую подкову и приложила к копыту, проверив, как она ложится.

Гвозди знакомо легли в ладонь. Она вставила первый и без колебаний ударила молотом. Тулга даже не шелохнулась.

Ещё удар, ещё один. Подкова села точно, ровно, так, как и должна была. Она закончила, выпрямилась, поставила ногу Тулги на землю и снова погладила лошадь по шее.

— Вот и всё, — тихо сказала она. — Осталось ещё два. Потерпишь?

Тулга тихо вздохнула и кивнула головой — или ей просто так показалось. Но этого было достаточно. Алтанцэцэг снова взяла инструмент, приготовившись к последующей работе.