Глава 74. Сон о двух детях

— Тенир...

Голос был мягкий, будто сотканный из солнечного света и утреннего ветра. Он плыл над холмами, над виноградными лозами, над ручьём, где вода отражала закатное небо — чистое, золотое, как мёд.

Аруни стояла в тени решётчатых ворот. Маленькая, босая, с рукой, прижимающейся к холодному железу, она не знала, кто такой Тенир, и кому принадлежит этот голос. Не знала даже, где она сама — в реальности или во сне. Но чувствовала тепло. Такое нежное, что от него хотелось плакать.

Всё вокруг сияло. Воздух пах лавром и едва уловимыми нотами спелых гранатов, а где-то вдали звенели голоса ласточек.

За воротами — дом из белого камня, гладкого, как мрамор, с вырезанными на стенах солнечными крестами и виноградными лозами, окружённый садами. Среди листвы стояли двое. Мужчина и женщина. Молодые, прекрасные, будто вышедшие из старинной молитвы. На их одеждах была вышивка золотом, вплетённая в плотный рубиновый и сапфировый шёлк, орнаменты повторяли линии гор, спускающихся к морю. На женщине были лёгкие вуали, на мужчине — плащ, застёгнутый фибулами в форме солнца. На их лицах была такая радость, какой Аруни раньше никогда не видела ни у кого из живых.

Женщина смеялась. На руках она держала младенца — маленькое, тёплое существо, чья ладонь сжимала перстень на её пальце. Красный камень блестел на свету, переливаясь всеми возможными оттенками красного.

— Тенир... — повторила женщина, улыбаясь ребёнку.

Аруни вздрогнула. Она не знала, почему имя больно отозвалось внутри, почему захотелось шагнуть ближе, к этим людям, к дому за воротами...

Но стоило ей сделать шаг — мир дрогнул. Женщина подняла глаза, и их взгляды встретились.

— Тенир...

Ласточки больше не кричали — их тени скользили по земле, не издавая ни звука.

Аруни стояла на месте. Её тело осознавало то, чего разум не понимал: этот смех исчезнет. Сейчас. Ещё миг — и его не станет.

Она подошла ближе. Солнце, будто испугавшись её шага, начало гаснуть — золотой свет медленно оползал с трав, стекал с лиц, застывал на белом камне, пока всё вокруг не стало похожим на старинную фреску, выцветшую от времени.

Женщина опустилась на колени. На руках у неё всё тот же младенец. Она положила его в люльку, накрыла тонким покрывалом и тихо запела. Её голос был чистым приятным, ничто в мире не смогло бы звучать настолько же ласково, как материнская колыбельная.

Но внезапно звук оборвался. Слишком резкий вдох, слишком долгое молчание.

Аруни почувствовала как воздух стал холоднее. Он вползал под кожу, под ногти и в горло. Мир вокруг начал тускнеть, цвета — стекать вниз, оставляя только серый и бледное золото.

Женщина сидела в кресле почти не двигаясь. Её плечи дрожали. Мужчина стоял у окна, закрыв лицо рукой. Свет падал ему на волосы, осветляя слегка поседевшие виски.

Теперь они были другими, словно за один миг прошло десять лет. В их глазах поселилась тень, на лицах просматривались лёгкие морщины. Люлька стояла пустая. Больше в ней не было ребёнка.

Из-за занавеси показался ещё один человек — лекарь. Он медленно подошёл к женщине и склонился над ней, прежде чем прошептать:

— Если не перестанешь скорбеть по умершему, — произнёс он, будто бы без доли сочувствия, — живое не сможет прийти.

Эти слова отозвались эхом. Они разошлись по воздуху, прошли через стены дома, пронзили солнце и приземлились прямо в душе Аруни.

Живое не сможет прийти.

Свет снова изменился. Он стал тёплым, почти обжигающим, будто исходил от пламени очага. Воздух дрожал от жара, пах воском, мёдом и молоком. За окнами шёл дождь — крупные капли гулко били по крыше, гром сотрясал дом, но внутри было тихо.

Аруни стояла в проёме двери. Слуги суетились у стен, шептались, подносили чистые ткани и миски с водой. В центре комнаты стояла низкая кровать с резными балками, покрытая потемневшими от времени тканями. На подушках лежала женщина, её лицо было бледным, но спокойным, волосы прилипли к вискам, дыхание сбивалось, но в нём уже не было страха или печали. Только усталость и тишина, похожая на облегчение.

У изголовья стоял тот же мужчина. Широкоплечий, с тенью седины на висках, в простой одежде, неровно застёгнутой, будто наспех. Его ладони дрожали, когда он держал свёрток. Внутри было новорожденное дитя, розовое, тёплое, с тихим дыханием и сморщенным лицом.

Он смотрел на ребёнка, и в глазах его отражалось что-то странное — не радость, не горе, а усталое, животное изнеможение. Как будто он держал не младенца, а собственную душу, вернувшуюся из тьмы.

Мужчина беззвучно заплакал. От сраха потери, что вернулся вновь, от облегчения, от слишком долгого ожидания.

За окнами снова грохнул гром, и в этот миг девочка зашевелилась. Тихий, рваный крик прорезал воздух. Малышка заплакала.

Отец неловко держал свёрток в руках, будто боялся сломать. На его щеках блестели капли пота, лицо было напряжённым, серым от усталости. Он наклонился ниже и посмотрел на ребёнка внимательнее, не веря, что она дышит.

— Марьям, — сказал он негромко, его голос слабо задрожал.

Женщина на постели приподняла голову. Её губы дрожали, дыхание сбивалось. Она посмотрела на мужа, на младенца, и закрыла глаза, едва заметно улыбнувшись.

Кто-то из слуг вытер женщине лоб влажной тканью, кто-то задвинул ставни. В комнате стало темно и тепло.

Отец сел рядом с кроватью, не желая выпускать ребёнка из рук. Марьям кричала, пока не захрипела, потом устало всхлипнула и замолчала, когда её наконец-то приложили к груди матери. Мужчина провёл пальцем по её лбу. Рука у него больше не дрожала.

Он наклонился ближе, посмотрел на дочь. На мгновение в его лице появилось что-то мягкое, почти недоверчивое. Потом он просто закрыл глаза, и из них потекли слёзы.

Спустя столько лет и мольб, столько зим, прожитых в ожидании — вот она дочь. Долгожданное дитя, выстраданное молитвами и слезами, принесённое, казалось, самой судьбой. Он вспомнил ночи, когда дом был пуст, когда свечи догорали и тухли одна за другой, а тишина казалась приговором. Вспомнил, как его жена, Мэлике, молилась до изнеможения, как жрецы говорили, что боги отвернулись от них. Но теперь — чудо дышало в этой комнате. Маленькое и живое. И в этом дыхании было всё: конец его боли, оправдание всей жизни.

Аруни стояла в дверях. В груди у неё всё сжалось. Она никогда не видела Мэлике, но знала Марьям.

Свет менялся от утреннего до вечернего, от золотого до серого. Виноградники за окнами то зеленели, то темнели, и каждый раз Аруни чувствовала, что время здесь течёт слишком быстро, не так как она привыкла.

Марьям росла. Сначала — девочка с волнистыми волосами, обычно заплетёнными в две тугие косы. Она сидела на ковре, расставляла кукол в круг, разговаривала с ними шёпотом, будто боялась их разбудить. Иногда пела, тихо, не попадая в ноты.

Она часто смеялась — в начале. Смех Марьям был заливистый и звонкий, иногда она по долгу смеялась с отцом, когда те играли вместе. Но чем старше становилась, тем реже смеялась.

Аруни видела, как по утрам Марьям бегала по галерее босиком, пока отец пил вино в саду, внимательно следя за её шагами. Видела, как она подолгу смотрела на окно в материнской спальне — закрытое белыми шторами изнутри. Ей почему-то запрещали заходить в эту комнату.

Её платья всегда были чистыми, из тонкой ткани с красивыми узорами. У Марьям было множество дорогих украшений, которые ей нравилось носить. Но глаза стали иными: слишком серьёзные, как для такой маленькой девочки.

Иногда кажется, будто в ней кто-то не вырос, а засох, — сказала бы Аруни, если бы могла сейчас говорить. Но во сне она лишь смотрела.

Однажды утро было чёрным. Ни солнца, ни птиц. Только сырой ветер и звон колокольчиков на воротах. В доме пахло лекарственными травами и чем-то ещё, запах чего Марьям совсем не нравился.

Марьям стояла у дверей спальни. На ней было платье из плотной ткани, темнее чем ночное небо. На ней вовсе не было украшений, да и волосы растрепались. В руках у неё была лента, старая, потёртая, с выцветшими концами. Та самая, которой мать когда-то перевязывала ей волосы, когда Марьям была совсем маленькой.

— Она спит? — спросила девочка, её голос звучал звонко, но она очень старалась его приглушить.

Слуга рядом опустил глаза.

— Да, госпожа. Спит.

— Но она же дышит? — Марьям посмотрела на него с надеждой, пытаясь уловить хоть малейшее колебание на лице парня рядом с ней.

Слуга только шагнул в сторону, оставляя свою госпожу без ответа. Девочка вошла внутрь.

В комнате было темно. Единственным светом была небольшая свеча на тумбе.

Женщина на кровати лежала неподвижно. Лицо белое, кожа стала почти прозрачной, открывая взгляду тонкие вены. Руки сложены на груди. Между пальцами лежал высохший стебель лаванды.

Марьям медленно подошла, пытаясь не шуметь.

— Мама, — произнесла она. Тихо, без дрожи, но в этом слове было всё — и просьба, и страх.

Ответа не последовало.

Девочка села на край кровати, посмотрела на ленту в руке. Края были распушены, в некоторых местах краска выцвела и часть ткани стала блеклой.

— Ты говорила, что темноты не стоит бояться. Что она просто отдых неба, солнце не ушло навсегда, — прошептала она, с трудом выдыхая. — Я больше не боюсь. Слышишь? Я больше не боюсь. Как ты и учила, я больше не боюсь...

Она замолчала. Воздух сгустился так, что ей стало трудно дышать. Пламя свечи на тумбочке тихо треснуло.

Дверь приоткрылась и вошёл отец. Он выглядел постаревшим, худым, как будто последние годы высушили его изнутри. Глаза красные, плечи опущены. Он остановился у порога и долго смотрел на дочь.

— Пора, Марьям, — сказал он тихо.

— Ещё минуту, — ответила она, не оборачиваясь.

Он кивнул, не желая спорить. Закрыл глаза и стоял, пока его дочь гладила руку матери — холодную, неподатливую.

— Её пальцы стали как камень, — прошептала Марьям, будто сообщала что-то непостижимое.

— Маме больше не больно. Она больше ничего не чувствует, — произнёс Теймураз.

— А я чувствую. — Она подняла глаза. — Почему я чувствую, а она нет?

Похороны были на рассвете. Каменная дорога вела к холму, где стояла старая часовня.

Марьям шла рядом с отцом. В руках всё та же лента. Она намокла от дождя, прилипла к ладони. Люди вокруг шептались, опускали головы.

Марьям стояла рядом, когда тело опускали в землю. Она медленно подняла руку и протянула ленту. Несколько секунд смотрела на неё — потом завязала узел на запястье.

Отец положил ладонь ей на плечо.

— Пойдём домой.

Она не пошевелилась.

— Пойдём, Марьям. Здесь холодно.

— А если она проснётся? — спросила девочка. — А вдруг проснётся и не найдёт нас?

Теймураз глубоко вдохнул.

— Она больше не проснётся.

— А я... — Она опустила голову. — А я тогда не буду спать.

Аруни смотрела, как дождь стекает по лицу девочки, смешиваясь со слезами, которых она не замечает. Она хотела что-то крикнуть, но голоса не оказалось.

Аруни только могла смотреть, как Марьям идёт вниз по дороге, по грязи, с лентой на запястье. Отец идёт следом, но чуть позади, будто и сам потерял дорогу.

Когда они скрылись за поворотом, небо стало светлее. И тогда она услышала голос. Тот самый, из самого начала. Он принадлежал умершей женщине. Тихий, будто издалека:

— Тенир...

Она обернулась. Но за её спиной уже не было сада, ни холмов, ни дома.

Аруни проснулась от шума. Голоса, удары, лязг металла, запах соли и гнили — всё смешалось в вязкий, горячий воздух.

Дверь трюма распахнули. Свет ударил по лицам детей, спрятанных внизу. Они зажмурились, прикрывая глаза руками. Сверху закричали что-то на чужом, резком языке. Железо звякнуло, цепи натянулись.

Аруни вышла последней. Её толкнули в спину и она упала на колени, ладони обожгло об мокрое дерево палубы, находившейся под солнцем многие часы. Кожа была липкой от пота, волосы грязными колтунами падали на плечи. На губах — вкус соли, такой крепкий, что тошнота доходила до своего предела и Аруни казалось что рвотные позывы скоро настигнут её. Долгое пребывание в корабле далось ей тяжело.

Судно качалось, волны били о борт. Пахло смолой, потом и дешёвой выпивкой и какими-то специями. На пирсе стояли мужчины в длинных рубахах, с загорелыми лицами и бородами, густыми, как трава. Их одежда была яркая и расшитая: красные пояса, широкие штаны, сандалии, поблёскивающие от пота ног. У некоторых были кинжалы на поясе, у других были кольца на каждом пальце.

Один из них — толстый, с медной цепью на шее крикнул, и цепи с детей начали снимать. Железо падало на доски с глухим стуком.

Аруни дрожала будто на улице был ужасный мороз. Её руки и ноги были в синяках, кожа на запястьях содрана. Когда к ней подошёл человек с ключами, она резко подняла голову, опасаясь того что он может сделать дальше. Работорговец отстегнул звено, схватил её за подбородок и повернул лицо к солнцу.

— Красивые глаза, — сказал он на чужом языке. Голос звучал низко и лениво. — За эту цена как за жеребёнка.

Он засмеялся, и смех подхватили другие. Аруни не понимала слов, но поняла их смысл. Холод прошёл по спине.

Детей выстроили в ряд. Корабль остался за спиной, впереди были шум, песок и дым. Торговый порт государства Кавири кипел, как котёл. На прибрежных улицах кричали торгаши: кто продавал рыбу, кто ткань, кто рабов.

Песок под ногами был почти обжигающим. Ветер шевелил паруса, разносил пыль и крики чаек. Солнце било прямо в глаза, из-за чего Аруни приходилось сильно жмуриться.

Аруни почти ничего не видела — только силуэты людей, огромных, медленно движущихся в дымке жары. Её толкали, дергали, заставляли стоять прямо.

— Смотри вниз, — бросил торговец. — Покупателям нравятся покорные.

Она не поняла слов, но подняла голову. На мгновение солнце обожгло глаза, и всё стало белым. Резко ей прилетел удар по затылку, заставивший её глаза заслезиться от боли. Девочка быстро опустила взгляд.

— Вниз смотри, дура. — сквозь зубы прошипел мужчина.

Аруни снова услышала громкие звуки. Торговля. Ссоры. Звон монет. Кто-то осматривал мальчика рядом: заглянул в рот, ощупал руки. Тот плакал, но беззвучно, губы дрожали.

Женщины и мужчины проходили мимо, щурясь от солнца. Некоторые отворачивались, другие — смотрели на товар с любопытством.

Аруни стояла неподвижно, будто вросла в песок. Пыль въедалась в кожу. Жара тянула из неё остатки сил.

В толпе появился человек в тёмной одежде. Не как остальные — без украшений, с простым плащом, завязанным у шеи. Лицо усталое, глаза почти закрыты. Он шёл медленно, не глядя на ряды.

Это был Теймураз.

Торговец что-то сказал ему, указал на детей. Мужчина ответил коротко, почти без интереса. Он смотрел мимо, будто не видел всех этих людей.

Аруни подумала, что он сейчас уйдёт. Что это просто ещё один взгляд, который пройдёт мимо.

Но в этот момент среди толпы показалась маленькая фигура.

Девочка. Её платье блестело на солнце, вышитое переливающимися нитями и мелкими гранатовыми бусинами. На ногах — мягкие кожаные сандалии, а на шее — подвеска в форме полумесяца. Одежда явно стоила больше, чем половина рынка.

Рядом с пыльными, босыми детьми она казалась существом из другого мира — слишком чистая, слишком ухоженная, слишком хрупкая.

Её волосы были аккуратно собраны, только одна прядь выбилась и липла к щеке. В руках — старая, выцветшая лента.

После смерти матери отец заваливал Марьям подарками — платьями, украшениями, игрушками. Всё это было не из любви к роскоши, а из беспомощности. Он не знал, как вернуть дочери свет. И теперь этот свет отражался лишь на золоте её одежды.

Она подбежала к мужчине, потянула его за рукав.

— Отец.

Он наклонился к ней.

— Я же сказал, оставайся вместе с охраной.

— Отец, можно... вот эту? — Она показала на ряд.

Мужчина нахмурился.

— Что "вот эту"?

Девочка подняла руку и указала прямо на Аруни. На миг всё стихло. Жар, крики, даже ветер будто замер.

Теймураз обернулся. Его взгляд задержался на ней.

— Зачем она тебе? — спросил он.

— Я хочу, чтобы она жила с нами, — ответила девочка. — Чтобы не плакала.

Он не сразу ответил. Торговец уже начал говорить, оживлённо жестикулируя, но мужчина поднял руку, заставив его замолчать.

Он долго смотрел на Аруни. Та стояла неподвижно, не отводя глаз, не понимая, что происходит. На виске у неё блестела капля пота. Песок прилип к щеке.

— Сколько? — спросил он наконец.

Торговец назвал цену. Мужчина кивнул. Монеты упали в ладонь, потом звякнули, когда работорговец переложил их себе в карман.

Аруни не поняла, что это значит. Только почувствовала, как кто-то берёт её за руку, снимает остатки цепи. Металл ударился о землю.

— Иди, — сказал мужчина.

Она сделала шаг. Потом другой.

Девочка стояла рядом, всё ещё держа в руках ленту.

— Не бойся, — сказала она тихо. — Я Марьям.

Аруни кивнула, но не смогла ответить. Её горло сжалось, будто кто-то затянул верёвку.

И вдруг она поняла — слова девочки звучали на языке, который она понимала. Как странно. Почему остальные не говорили на нём? Почему только она?

Аруни оглянулась — вокруг кричали, ругались, смеялись на грубом, чужом наречии, полном резких и неприятных звуков.

Они прошли мимо людей, мимо клеток, где стояли другие дети. Мимо клетчатых теней от навесов. Песок жёг ступни.

Мужчина шёл впереди. Марьям держала Аруни за руку. Мир всё ещё был шумным, грязным, ярким, но для Аруни всё будто стало дальше, приглушённее.

Колёса глухо стучали по камням. Карета покачивалась, будто плыла по волнам, Аруни снова затошнило из-за воспоминаний о корабле.

Внутри сидели они вдвоём. Марьям спокойно смотрела в окно, её пальцы перебирали край платья. Аруни сидела напротив, стараясь не двигаться. Она всё ещё не понимала, почему оказалась здесь, рядом с дочерью своего господина.

Марьям вдруг повернулась.

— Не бойся. — Голос у неё был тихий, чуть хриплый. — Я сказала отцу, что ты будешь жить со мной. Он не прогонит тебя.

Аруни кивнула. Она чувствовала прикосновение — лёгкое, как дуновение. Пальцы Марьям коснулись её руки.

***

Тишина длилась несколько мгновений. Потом — звук. Хруст, будто что-то треснуло внутри сна.

Марьям подняла глаза. Свет из окна стал ярче. Слишком яркий, белый, как от солнца в полдень. Карета исчезала. Её стены, сиденья, занавески — всё превращалось в пыльный свет.

— Марьям...

Девочка встала. Лента в её волосах блеснула. Она подошла к дверце, открыла её и шагнула наружу. Перед ней — лестница, ведущая вверх, туда, где уже не было тени.

— Не уходи, — прошептала Аруни. Голос не слушался.

Марьям обернулась. На лице её мелькнула улыбка, детская и весёлая.

Потом фигура стала таять в мареве, будто растворялась в собственном свете.

— Не уходи... — повторила Аруни, но звук утонул в гуле.

Последнее, что она почувствовала, — тёплое прикосновение к ладони. А потом — холод. Сон треснул.

Аруни вздрогнула и открыла глаза. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось. Несколько секунд она не понимала, где находится — комната или трюм, явь или сон. Всё ещё было темно, но за окном уже бледнел рассвет.

Она лежала на жёсткой постели. Ткань под рукой влажная от пота. Пальцы сжимали что-то мягкое. Аруни подняла руку — на ладони лежала шёлковая лента. Настоящая.

Она долго смотрела на неё. Лента была старая, выцветшая, с чуть обтрепанными краями. Точно такая, как во сне.

Пальцы дрожали. Девушка не понимала, как это возможно — где заканчивается сон и где начинается прошлое.

За стеной послышался лёгкий шум — шелест ткани, тихий вздох, шаг. Её госпожа тоже проснулась.

Аруни села, прислонилась к стене. Свет рассвета постепенно наполнял комнату, окрашивая всё вокруг в бледное золото.

Девять лет, — подумала она. Девять лет назад её купили у работорговца, который привёз её в Кавири. Девять лет с того дня, который теперь снился им обеим.

Она провела пальцем по шелку, и что-то внутри сжалось — память, боль, благодарность или страх. Аруни не знала, кто из них увидел этот сон первым.

Может, Марьям.

Может, она сама.