Глава 4

Всё что я смог узнать о ней за месяц нашего сожительства, — практически ничего. Я не понимал её от слова совсем. Но одно знал точно: она всё ещё не хотела подпускать меня слишком близко. Мы жили теперь в одной комнате, но, когда можно было взять номер с двумя кроватями вместо одной, она брала. Меня это не трогало, потому что периодически она приходила спать ко мне в постель.Несколько раз мы занимались любовью. Инициатива всегда была моя и каждый раз после этого она плакала. Я обнимал её, утешал, а она поддавалась. Это сильно волновало. Попытки поговорить ни к чему не приводили: она постоянно делала вид, что не слышит или не понимает. В итоге я перестал лезть к ней с вопросами. На душе скребло, ощущал себя полным мудаком, но казалось, что так будет лучше. Улучшений не наблюдалось — или всему виной моя паранойя. Мысли об этом не отпускали: в душе, в кафе, в машине. Порой хотелось броситься ей в ноги и умолять перестать мучить, наконец сказать, что не так. Но чтото не давало.Этих «но» неожиданно возникло очень много.Она не любила, когда я первый заговаривал с ней и сама редко начинала диалог. После того, как я прекратил свои расспросы, обиделась на меня. Или мне так казалось. Я чувствовал на себе её пристальный взгляд, но как только поднимал глаза, она тут же отворачивалась.Я не забыл ту ночь, когда лежал в её объятиях, спасаясь от ненавистных галлюцинаций. Когда они снова мучали, я приходил к ней, получал утешение и был на седьмом небе от счастья.Может, мне нужно начать притворяться, чтобы получать её ласку?Не позволяла совесть. От этих метаний я запутался ещё сильнее. Стоило лишь попросить и она была готова сделать для меня всё, что угодно. Но в свои дела и проблемы не позволяла вмешиваться.Мне отчаянно хотелось вмешаться, прорваться сквозь невидимую стену. Я чувствовал себя нытиком и идиотом, когда рассказывал о несуществующих шумах и фигурах в своей голове. Доводя себя подобными мыслями и рассуждениями, я психовал и никак не мог успокоиться.Торчать в номере стало моим любимым занятием, но только когда я делал это по своей воле.Небо решило разразиться плачем от моих жалких попыток привлечь понравившуюся мне женщину.Я сидел на подоконнике, прислонившись щекой к холодному окну. Капли ударялись о стекло и скатывались вниз. Все это сопровождалось раскатами грома.Я не боялся грозы — она меня всегда раздражала. Я не выносил посторонних шумов — они мешали мыслительному процессу.Наши окна выходили на проезжую часть, поэтому я решил обратить своё внимание на машины. Будто перенесся на тридцать лет назад.Красная, жёлтая, серая, чёрная, белая, красная...Вскоре мне наскучило. Краем глаза я заметил, что рыжая сидит на своей кровати и что-то читает. Я повернулся к ней лицом.— Что читаешь?—Ремарка, — был ответ, который для меня ничего не значил.Дальше школьных учебников с литературой я знаком не был. Помнил только Чехова, Толстого, Достоевского. Из зарубежных: Шекспира. На этом мои познания заканчивались.Я слез с подоконника и подсел к ней. Она не отрывала взгляда от букв. Я подождал, пока она обратит на меня внимание. Через пару минут книга закрылась.— Можно посмотреть?Сперва недоверчивый взгляд (без него не обходился ни один наш диалог), а затем тонкая рука протянула мне книгу. Я взял её.Тоненькая книжечка в мягкой обложке, которая ещё немного и отвалится от страниц. Краски потерлись и рисунок различить было сложно. Я смог разглядеть только лицо женщины и черную машину. Красивым шрифтом напечатана надпись: «Эрих Мария Ремарк. Жизнь взаймы». Страницы пожелтевшие, шрифт ужасно мелкий.— И, о чём она? — я вернул ей книгу.—О смерти. О том, как человек пытается принять, что его конец неизбежен. О том, что нужно жить здесь и сейчас, пока у тебя есть такая возможность.Она серьезно смотрела на меня, прижимая книгу к груди.Судя по её словам — произведение было с глубоким смыслом и явно не для моего неразвитого мозга.— Тебе нравится? — всё, что смог спросить я.— Это моя любимая книга. — Она положила её на тумбочку — Впервые прочитала в четырнадцать лет и много раз перечитывала.Я обнял её и притянул к себе. Её голова легла мне на плечо.— Ни разу не видел, чтобы ты читала.— Раньше я читала очень много. Гулянкам предпочитала спокойный вечер дома с книгой в руках. — Она бросила взгляд на книгу и вздохнула — Обидно только, что мне не с кем было поговорить обо всём прочитанном.Я устыдился своей необразованности. Впервые она решила поделиться со мной чем-то личным, и я не мог поддержать диалог.— А сейчас почему перестала? Если тебе так нравилось?—Бывает, что мы вырастаем из всего. Из одежды, из увлечений, даже из дружбы. Вот и я видимо выросла. Хотя после школы на филолога учиться пошла. Хотелось знать больше... И ведь работала потом по специальности.В её глазах стояла горечь. Слова так и хотели вырваться наружу, это видел даже я — слепой идиот.— И ушла с работы. Опять же: почему?— Ну, не все люди всю жизнь сидят на одной работе.— Но ты сейчас не работаешь. Я удивляюсь: откуда ты брала деньги весь этот год?— Зимой пришлось сесть и найти подработку. Но это всего лишь на зиму. А затем всё по новой.— Ты же говорила, что не задерживаешь на одном месте дольше недели?— Это как раз исключительный случай. Конечно, я могла жить на улице и просить милостыню, но не хотелось попасть в обезьянник или замерзнуть. Я предпочитаю другую смерть.Этот разговор так крепко засел в моей памяти, что я решил прочитать эту книгу.Она уснула рано, так что у меня было предостаточно времени. Я расположился на своей кровати и включил ночник.Первые страницы шли тяжело. По ощущениям — машина прочно засела в грязи. Ты напрягаешься, давишь на педаль, а в ответ лишь визг буксующих колёс.Дальше пошло лучше, но меня выводили из себя постоянные разговоры о смерти. Вообще с недавнего времени я не мог нормально воспринимать тему смерти, предпочитал не касаться её.Я засыпал на ходу. Мысли вязли, словно машина в слякоти. Некоторые фразы приходилось перечитывать по нескольку раз, чтобы уловить смысл. Хотя мне можно было даже не пытаться. Я явно далёк от подобных книг. Как и от неё Я не мог представить, как произведение с подобным сюжетом может для кого-то стать любимым. Как можно его перечитывать? Этот человек должен не бояться смерти, обращаться с ней на «ты», при встрече жать руку. Это заставило меня ещё больше ей восхищаться.Когда боль в глазах становилась невозможной, я откладывал книгу. Пытался отдохнуть и не заснуть в то же время. Видимо, я переоценил свои возможности, но не мог просто так бросить. Это была моя единственная ниточка, связывающая с ней. Она не могла оборваться из-за моей слабости.Слыша шевеления на другой кровати, я тут же выключал свет и замирал.Вот она, спит. Моя Лилиан Дюнкерк. Это имя ей шло.

После прочтения я был опустошен. Из меня выкачали все жизненные силы, которых и без того оставалось немного.Плакал я только один раз — в самом конце, над смертью Лилиан.Почему-то в тот момент я перестал различать книжную героиню и живого человека. Для меня они слились воедино. Уж слишком были похожи.Глаза резало от напряжения и слёз. Я не заметил, как уснул. Сон был тяжелым и беспокойным. Можно сказать, что его даже не было. В моей голове крутились сцены из недавно прочитанного текста, только вместо книжных персонажей были мы. Всё так красиво и одновременно плохо.Из кошмара меня выдернул запах сигарет. Открыв свои подслеповатые зенки, увидел её. Мою Лилиан. Живую, полуобнаженную, с дымящейся сигаретой в руке.— Всю ночь читал? — спросила она сразу.—  Да.—И зачем?— Потому что это твоя любимая книга. Я хотел узнать про то, что тебе интересно. Потому что ты сама интересна мне.Она потушила окурок и бросила его в пустую пластиковую бутылку.—И как тебе?— Не для меня такие книги.Разочарованный взгляд.—Мне просто читать было очень тяжело. — Поспешил оправдаться я. — Постоянное ощущение смерти... Это очень давит. После такого жить не хочется.— А мне наоборот — хочется. И если посмотреть внимательно, то у героев разное отношение к смерти. Клэрфе гонится за ней, а Лилиан просто знает, что она рядом. Она позволяет ей ходить за собой тенью, потому что какой смысл избегать? Рано или поздно мы все попадемся в её лапы.Об этом я не подумал.— А Клэрфе позже меняет свое отношение. — Продолжала она. — Он хочет спокойную жизнь вместе с Лилиан. Заключить с ней брак и жить в доме.— Вот тут я его понимаю.— Но для Лилиан это — все равно, что тюрьма.— Для тебя тоже?Я смотрел на неё в ожидании ответа — ещё одна попытка построить серьезный разговор.— Что?— Наши отношения для тебя тоже тюрьма?Тяжело вздохнула и сжала губы.—Я просто не хочу отношений.— Подожди, — я не был намерен отступать. — то есть ты хочешь жить со мной, спать со мной, но не хочешь отношений?— Ну, почти, — она пожала плечами.— А в чем тогда разница? Мы будем делать всё то же самое.— Я не хочу, чтобы меня ограничивали. — Фыркнула она. — Отношения — это всегда какие-то правила, ограничения, как и любая другая тесная связь с людьми и привязанность. А я хочу быть свободной.— Я не собираюсь тебя ограничивать.По её взгляду я понял, что она мне совсем не верит.— Все вы так говорите.Но я действительно не хотел её ни в чем ограничивать. Меня бы вполне устроило, что она жива, здорова и рядом со мной. Только со мной.— Я хочу всё-таки услышать честный ответ, — не совсем уверено произнес я. После подобных разговоров у меня складывалось ощущение, что я потихоньку её теряю.— Я подумаю. Это мне хотя бы можно?Я опять ее разозлил. Не желая нарваться на скандал, кивнул.Я был расстроен. Какие бы ни были чувства, но, когда тебя каждый раз отталкивают, ты перестаёшь бороться. Моя борьба была недолгой и жалкой, но этого достаточно.— Тебе совсем не понравилось? — уж не знаю, почувствовала ли она моя отчаяние или нет, но решила возобновить разговор.— Не могу сказать, — повел я плечом. — я просто не понимаю их ценностей, мыслей. Я живу совсем по-другому. По крайней мере, раньше жил.— Мы с тобой из разных миров, поэтому не понимаем друг друга, даже в таких простых вещах, как книги. — Её тон чуть смягчился. — Нет смысла пытаться тебе что-то объяснить, разжевать. Ты видишь это иначе.— Я знаю. Это и обидно. Я хотел понять, чтобы нам было о чём поговорить.— Знаешь, даже лучше, когда у людей разные мнения на счет чего-то. Тогда им точно есть что обсудить, о чём поспорить. Когда мысли совпадают, немного скучно.С этим я тоже мог согласиться. Я восхищался её мудростью, хотя возможно это была простая истина.— Я считаю эту книгу чем-то вроде подарка судьбы. Когда я её впервые взяла в руки, была зима. Помню, такая холодная и снежная. Несколько лет такой не было. А я ещё и заболела тогда, не ходила в школу. Мать на работе, а я сплю целыми днями.Неожиданно её голова легла мне на колени, густые пряди раскинулись по спортивным штанам и постели.— Просыпаюсь только чтобы выпить таблетки и сходить в туалет. Температура, голова болит, ничего делать не хочется, — возобновила она свой монолог, который я не решился прерывать. — да и читать особо не хотелось, но что-то меня к ней тянуло. Я лежала под одеялом и держала её в руках. Перелистывала страницы, рассматривала обложку, подносила к лицу, раз за разом втягивая в себя этот запах... Ты когда-нибудь замечал, как хорошо пахнут книги?— Только если новые.Она покачала головой.— Да, от запаха новых книг сносит крышу. Но у старых, которым уже несколько десятков лет, он совершенно другой. Немного режущий нос, неприятный, но будто сохранил в себе все воспоминания о хозяевах. Их отпечатки, эмоции и мысли во время прочтения.— А мне казалось, что они пахнут пылью и чем-то гнилым.— Эта тоже?— Теперь для меня она пахнет тобой.Она приподнялась на локтях. Её лицо оказалось на одном уровне с моим.—Я понимаю, что нравлюсь тебе, хотя верится в это, если честно, с трудом. Но не нужно преувеличивать, — серьёзно произнесла она.— Я не преувеличиваю, — обиженным тоном ответил я.Она ещё немного посидела так, как бы решая, что делать дальше в очередной глупой ситуации, а потом снова легла на мои колени. Но уже не смотрела на меня, а куда-то сквозь стену.— На чем я остановилась? А, точно. Когда мне стало лучше и голова начала немножко соображать, я решилась прочитать её. Тогда мне показалось это огромной ошибкой. С середины книги я плакала практически на каждой странице, а в конце у меня случилась настоящая истерика. За такой короткий промежуток времени персонажи стали для меня всем миром и в один момент этот мир рухнул. Подсознательно я понимала к чему всё идет, но отказывалась в это верить.Я тоже отказывался верить. И сейчас отказываюсь.Может, в тот момент у нее тоже был кто-то, кого она ассоциировала с Клерфэ, как я её — с Лилиан? Я был безумно далек от Клерфэ, но мне хотелось для нее быть им.— Если неинтересно — скажи, и я заткнусь.— Извини, задумался.— О чём?— О том, что я слишком далек от тебя. Или ты от меня.Она посмотрела на меня и в ее взгляде проявилась задумчивость.— Возможно.

Едва небо начало темнеть, как я уже лежал в своей кровати и храпел. Такая бессонная ночь явно не пошла мне на пользу, поэтому я с удовольствием свернулся под теплым одеялом.Неожиданно ко мне придвинулось ещё одно теплое тело, только меньше моего. Я приподнялся и кинул на нее сонный взгляд.— Ты чего?— Ничего. Ляг обратно.Я с не меньшим удовольствием лёг. Её рука, такая маленькая и легкая, легла на мою голую грудь, а голова — только сейчас я почувствовал всю её тяжесть — на плечо.— Тебе правда было интересно слушать? — возник вопрос через пару минут, когда я уже одной ногой был в царстве снов.— Да... — прохрипел другой, еще не спящий я.Снова тишина, только размеренное дыхание.Потом она начала что-то говорить. Шёпотом, так успокаивающе, что я с трудом удерживал себя в реальном мире. Смысл плохо доходил до меня, но там точно было что-то про машину и про коробки. Я только кивал и мычал утвердительно в ответ. А когда она замолчала, поцеловал её и заснул, как младенец. Никаких снов, никаких галлюцинаций. Это, без всяких сомнений, была лучшая ночь в моей жизни.И утро могло стать таким же прекрасным, если бы не странное чувство. Я смотрел на неё. Она двигалась как обычно, молчала, но что-то изменилось. Взгляд отсутствующий, синяки под глазами стали более заметны.Я не мог оставить это просто так. Меня стала ещё больше волновать смена её настроения. Я хотел знать причину, какой бы глупой, на мой взгляд, она ни была.Решив догадаться сам, я тоже молчал, погружённый в раздумья. Вчерашний день прошёл более-менее хорошо: мы обсудили её любимую книгу, и она была довольна, даже сама пришла ко мне в кровать и о чём-то говорила со мной перед сном. А о чём я не помнил. Разговор напрочь вылетел из памяти.— А что ты говорила вчера? — спросил я, когда мы оба находились в номере.К уничтожающему взгляду я привык и просто ждал ответа.— В смысле?— Вчера вечером, когда я уже практически спал, ты забралась ко мне и о чём-то говорила. Вот я и хочу вспомнить о чём.Она помолчала и часто-часто заморгала.—Зачем тебе это? Забыл и забыл. Значит не важно.Я встал, подошел к ней и взял ее за плечи.—Послушай, — начал я спокойно, хотя сложно было скрыть дрожь в голосе. — я очень хотел спать и практически не слушал тебя. Извини. Я не подумал, что это что-то важное. Сейчас я хочу все-таки вспомнить, что ты тогда говорила, потому что мне не наплевать на это.Голубые глаза внимательно изучали мое лицо, пытаясь найти следы вранья, коих там не было и в помине.— Я помню, ты говорила что-то про машину...  — ещё одна попытка.— Я сказала, что у меня в багажнике коробка с книгами, — невозможно представить моего счастья в этот момент. — и что я могу тебе там что-нибудь найти. Если ты хочешь.— Хочу.Разговор на этом прекратился. И больше ничего. Я ждал. Не напоминал, чтобы не злить. Я видел эту коробку. Большая и наверняка тяжелая. В конце концов не выдержал:— Ты хотела дать мне еще что-нибудь почитать? — спросил я, когда мы оба были на улице, рядом с машиной.— Мне кажется, тебе не понравится.— Может, какая-то другая причина? — Я прекрасно видел, что это всё отмазки и был расстроен.Она вздохнула.— Понимаешь... Когда ты взял ту книгу, без спроса, я разозлилась. Ты, наверное, не заметил, но так и было. Я не люблю, когда мои книги, да и в принципе вещи, трогаю без разрешения. Особенно которые дороги мне. А книги слишком много значат для меня, поэтому я их никому никогда не давала. — Она сделала небольшую паузу. — Когда другой человек их берёт в руки, мне больно. Это моё. Моя душа. А душу нельзя давать трогать кому попало. Её легко запачкать небрежным отношением.— К твоей душе я буду относится так, как ты мне скажешь. Ни больше, ни меньше.Она покачала головой.— Ты хочешь, чтобы я совсем её не трогал?Иногда молчание — тоже ответ. Её тишина была громче всяких слов.— Хорошо, я не буду прикасаться. Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не захочешь сама. Я не буду доставать тебя своими дурацкими вопросами. Но просто ответь мне, почему?И сейчас я больше всего боялся услышать: «Потому что ты мне противен». Если бы она сказала, что я ей не нравлюсь в романтическом плане, я бы пережил. Правда с трудом, но пережил. Не нравится кому-то — ещё не значит, что человек испытывает к тебе отвращение.Но её неприятия, ненависти, презрения я боялся больше всего.— В конце концов, — начала она после очередной мучительной паузы. — мы уже не сопливые подростки, чтобы говорить о душе. Давай оставим это? Нужно смотреть на вещи реально.От шока я лишился дара речи.Она куда-то ушла. Я не спросил куда и молча поднялся в номер.Мне было плохо. Я чувствовал себя щенком, которого подобрали с улицы, а потом снова выкинули. Ребенком, который снова потерпел неудачу в попытках получить хоть каплю внимания матери.Мне стало так обидно, что я даже заплакал. Я действительно вёл себя, как сопливый подросток. В голове всплыли воспоминания о нашей близости. Накрыла новая волна стыда и мысль, что она спала со мной только из вежливости, из жалости.В какой-то момент я совсем перестал понимать, что чувствую. Хотелось только убежать, уйти. Наконец взяться за голову, строить свою жизнь, вспомнить всё, что было в ближайший год. Но я не мог. Не мог уйти. Ведь я уже прикоснулся к её душе — она стала моей душой.Когда мать в детстве рассказывала мне о Боге, о том, что в каждом из нас есть душа, я представлял её как что-то мягкое, светлое. Маленький ангел, голубь, или облачко.Хоть сейчас и не верил во всё божественное, но понял, что она может быть темной, с колючками и шипами, причиняющими больИменно такой была моя душа.Ныло в груди, но боль была приятной. Я любил эту боль.

Она так и не пришла, и я заснул в одиночестве. Мне снилась мама. Я был ещё маленьким, не больше десяти лет. Она стояла передо мной на коленях и держала за плечи. Что-то говорила, но я не мог разобрать слов из-за ее слез. Она плакала.— Я боюсь... — шептала она дрожащим голосом, — понимаешь? Боюсь.Я редко слышал, чтобы она боялась. Только если со мной и отцом случалось что-то ужасное. Например, когда я слёг на месяц с воспалением лёгких. Хотя не такой это уж и повод бояться.После этих её слов — единственных, которые я смог понять — я проснулся, будто меня кто-то насильно выдернул из сна.Холодные ладони держали меня за плечи. Я слышал те же всхлипы, только они были не мамиными.Она пришла. Носом я уловил слабый запах табака и вина.Похоже, что-то случилось. За всё короткое время, которое мы провели вместе, она ни разу не пила, и я не ощущал этого слегка кислого и режущего нос запаха. Это был не показатель, но всё же.Я взял её руки и сжал.— Что случилось?Я не видел её лица, но слышал, что она до сих пор плачет, хотя старается это скрыть.— Ничего...— Это ты говорила, что боишься, пока я спал?Всхлип и затем молчание.— Чего ты боишься?Она с силой вырвала свои руки из моих и закричала так, что мне порезало уши.—Боюсь, что в один момент ты возьмешь и свалишь отсюда! Да, я — тридцатилетняя женщина, которая переживает, как маленькая дурочка-школьница из-за понравившегося одноклассника! Я тоже человек и могу чего-то бояться! Но лучше бы я, блять, боялась пауков, чем одиночества!Как странно, но я боялся того же. Боялся, что в один день проснусь, или вернусь в номер, а её нет. Ни вещей, ни машины на парковке. Она исчезла.Я встал, уже окончательно проснувшийся от её крика и эмоций, бушевавших во мне, подошел и обнял.— Нет! — Снова заорала она и ударила меня в грудь. — Не хочу! Не хочу с тобой спать! Не хочу! Уходи!Я не собирался затаскивать её в постель. Разомкнув объятия, я отступил назад, показывая: я ухожу, как ты и просила.Но она резко затихла.Я не видел в темноте её взгляда, но ощущал и он говорил мне: «Если ты сейчас действительно уйдешь — я умру».И я не уходил. Просто остался стоять. В одних трусах, с руками, опущенными по бокам, но готовыми в любой момент обнять её.— Мне можно подойти к тебе? Я не хочу тебя затаскивать с постель и никогда этого не хотел против твоей воли.Я вспомнил, как отец мне говорил: «Молчание — знак согласия». Сейчас я понял, что она тоже молчала, когда хотела сказать «да». Но не говорила, потому что боялась. Она боялась больше, чем я. И так старательно это скрывала. Я подошёл и притянул к себе с такой силой, что ещё немного и сломал бы позвоночник.А может там уже и нечего было ломать. Мне не хотелось об этом думать.Дрожь оказывается тоже бывает заразительна. Мне передалась от неё, через объятия, или каким-то другим способом. Я удивился, как легко подхватил её на руки и положил на себя, укрыв одеялом, не делая никаких попыток раздеть. Захочет — разденется сама. Я только положил руки ей на спину. Изображал спокойствие, а внутри меня все тряслось и падало куда-то в пустоту. Тишина душила. Нужно было что-то сказать. Я рылся в своей памяти, пытаясь достать из мозга ласковые слова. Ничего не нашел, даже забылись те моменты, когда я ревел, а мама меня успокаивала.Всю ночь глаза мои не смыкались. Только на пару минут, но любой шорох или вздох, и я готов был вскочить и бежать. Она спала, изредка ворочаясь и всхлипывая.Насколько мы были разными и одновременно похожи. Я не спал из-за страха её исчезновения. Боялся, что она не просто вернется ночью, пахнущая перегаром, а вообще не вернется. Никакая. У меня даже не было телефона, чтобы иметь с ней какую-то связь. Эти мысли опять нагоняли тревогу, но не думать ни о чем или о чём-то другом я не мог.Через стену было слышно, как кто-то спускает воду в туалете, гудит фен, хлопают двери.Она резко слезла с меня, видимо сама не понимая, что проснулась. Я просто ждал и понял, как затекли мои конечности.Веки припухли от слёз. Глаза красные и взгляд потерянный. Волосы растрепанные, а передние пряди у самого лица красиво завились. Честно, мне было всё равно на её вид. Для меня она уже была самой красивой, хотя бы из-за этих двух завитков.— Извини за вчерашний концерт... — прохрипела она, поправляя черную толстовку, между прочим, мою.Она говорила это совершенно спокойно, без детского стыда, который часто проявлялся, к примеру, у меня, когда я извинялся за любые глупости.— И поэтому ты не могла всё это время дать мне внятного ответа? Потому что боишься? И плачешь каждый раз после того, как мы переспим?Глаза её заблестели.— Почему ты боишься?Я хотела знать. Даже из чистого любопытства.— Я не могу сказать. — Покачала она головой. — Когда-нибудь я тебе скажу. Но не сейчас.Я не стал настаивать. Пусть даже она никогда и не скажет. Я всё равно буду ждать.