Глава VII. Разбудите меня, когда кончится февраль

24 февраля 2022, г. Каменск-Шахтинский

Утро двадцать четвёртого февраля началось для Петра так же, как и сотни утр до этого — с безжалостного дребезжания будильника в пять часов. В комнате стояла густая, сизая темнота, а за окном Каменск всё ещё спал, придавленный тяжёлым низким небом.

Пётр поднялся на локтях, чувствуя привычную ломоту во всём теле. Голова была тяжёлой после вчерашних мыслей на вокзале; ощущение «грязи» никуда не исчезло за ночь, оно просто осело на дно души горьким осадком. Он механически нащупал очки на тумбочке, нацепил их и побрёл на кухню.

Чтобы хоть как-то разогнать липкую тишину дома и забить бубнёжкой ледяную пустоту внутри, он привычным жестом щёлкнул выключателем старого телевизора. Ему не нужно было шоу или новости, ему просто нужен был фоновый шум, чтобы не слышать собственного дыхания.

Экран вспыхнул, залив кухню мертвенно-голубым светом. Пётр поставил чайник на плиту и замер.

На всех каналах было одно и то же лицо. Президент России сидел в кабинете на фоне триколора. Пётр прибавил звук. Слова падали в утреннюю тишину кухни тяжёлыми свинцовыми каплями.

— ...мною принято решение о проведении специальной военной операции...

Пётр замер с зажигалкой в руке. Щелчок — и синее пламя конфорки лизнуло дно чайника, но он этого не заметил. В ушах зашумело, как в ту ночь в сквере. Он смотрел в экран, и слова об «обстоятельствах, требующих решительных действий», казались ему продолжением того безумия, которое началось для него встречей с самим собой из будущего.

Он вспомнил Мишу, его оскал и крики про «шарахнем».

Мир, который ещё вчера казался просто «грязным», сейчас физически разламывался пополам. Пётр стоял посреди тёмной кухни в растянутой майке, маленький, девятнадцатилетний, бесконечно напуганный, и понимал: той жизни, где можно было просто ехать в РИНХ, просто листать «Дайвинчик» и просто быть отличником, больше не существует.

Чайник за свистел, надрывно и тонко, напоминая звук уходящей в небо ракеты. Пётр не шевелился.

Старый мир сгорел в пять утра под бубнёж официального обращения. Пётр выключил газ. Впереди была неизвестность, пахнущая гарью и ледяным степным ветром, который теперь навсегда стал ветром большой войны.

Пётр вышел из подъезда в пять сорок утра. Воздух был колючим, неподвижным и каким-то стерильно-чистым, словно ночь выморозила все запахи. В Каменске визуально ничего не изменилось: те же сонные пятиэтажки, те же тусклые фонари. Война не ворвалась сюда с рёвом танков на центральных улицах; она лишь обозначила своё присутствие глухими, утробными раскатами где-то там, за горизонтом, на далёких задворках сознания. Эти звуки были похожи на то, как если бы кто-то огромный перекатывал бетонные глыбы под землёй.

Электричка на Ростов была почти пустой и непривычно тихой. Люди не спали, как обычно, привалившись к стёклам, — они сидели прямо, глядя в экраны телефонов. Синеватый свет от дисплеев делал их лица похожими на маски.

***

24 февраля 2022, г. Ростов-на-Дону

В корпусе РИНХа на Большой Садовой напряжение можно было резать ножом. Это больше не был университет — это был растревоженный улей. Студенты сбивались в плотные группы, и над коридорами стоял гул.

Одногруппники разделились резко, как по живому. Словно невидимый хирург провёл скальпелем прямо по аудитории.

— Да это единственный выход был! — орал один из парней, размахивая телефоном. — Вы что, не понимаете? Либо мы, либо нас!

— Какой выход? — Пётр сам не заметил, как оказался в центре круга. Его голос, обычно тихий и аккуратный, звенел от яростного холода. — Выход — это убивать? Выход — это превращать города в руины? Вы что, с ума посходили?

Миша стоял чуть поодаль, прислонившись к стене. В его глазах не было вчерашней злобы, скорее — торжество человека, который дождался своего часа.

— О, проснулся наш Димитровград, — усмехнулся он. — Петенька, ты просто боишься. Боишься, что твой уютный мирок с пятёрками и библиотеками закончился. Добро пожаловать в реальность, где решают не оценки, а сила.

— Это не сила, Миша, — Пётр сделал шаг к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. — Это безумие. Я активно против. Против того, чтобы люди гибли ради чьих-то амбиций. Против того, чтобы мой город становился прифронтовой зоной. Вам всем сейчас кажется, что это игра, что это весело. Но весело не будет.

— Ты предатель, Петя, — выплюнул кто-то с задних рядов. — Мы должны сплотиться, а ты ноешь.

Пётр обвёл их взглядом. Тех, с кем вчера ещё смеялся, с кем делил лекции. Они смотрели на него как на чужого. И в этом взгляде он увидел ту самую «грязь», от которой пытался отмыться сам. Только их грязь была новой, пахнущей порохом и ложной гордостью.

В стороне от этого бурлящего круга, у самого окна, стояли Тая и Ксюша. Они всегда были «своими девчонками» — спокойными, немного отстранёнными, занятыми своими делами и зачётами. Сейчас они казались привидениями: бледные, с застывшими, испуганными глазами. Они не лезли в спор, не выкрикивали лозунгов и не искали виноватых. Им просто было страшно.

Ксюша нервно теребила край своего шарфа, а Тая то и дело поглядывала в сторону выхода, словно надеялась, что всё это — и Мишины речи, и крики за спиной — просто затянувшаяся дурная шутка. Они были аполитичны до мозга костей; их мирок строился на планах о летней практике, новых кроссовках и кофе после пар. Теперь этот мирок трещал по швам.

— Ребят, да хватит вам... — тихо, почти шёпотом произнесла Ксюша, когда голос одного из парней сорвался на визг. — Зачем вы так? Это же... это же просто страшно.

— Страшно? — Миша перевёл на неё тяжёлый взгляд. — Страшно — это когда мы терпим. А сейчас — время действия.

Тая лишь плотнее сжала губы и отвела глаза. Она была против войны так же, как была против любой боли, шума или несправедливости, но её протест был безмолвным, парализованным шоком. Она не могла, как Пётр, бросаться на амбразуру спора. Ей просто хотелось, чтобы всё это исчезло, чтобы небо над Тихим Доном снова стало просто грустным и серым, а не грозовым и военным.

Пётр посмотрел на них. В их молчаливом ужасе он нашёл больше сочувствия, чем во всём остальном университете. Но он понимал: их аполитичность больше не спасёт. Тот вязкий туман, который он вдыхал всю зиму в своих «грязных связях», теперь стал общим воздухом.

Миша снова усмехнулся, глядя на притихших девчонок, а затем снова вперился взглядом в Петра.

— Ну что, Димитровград? Твои подружки молчат. Значит, ты тут один такой «праведник»?

Пётр ничего не ответил. Он просто отошёл к своей парте, чувствуя на себе взгляды — яростные от Миши и его сторонников и безнадёжно-печальные от Таи и Ксюши.

Началась пара. Макарова зашла в аудиторию, и её каблуки простучали по линолеуму как-то зловеще чётко. Она молча открыла журнал.

***

Март 2022, г. Ростов-на-Дону

Март выдался на редкость обманчивым: город будто вошёл в состояние коллективного транса. Солнце начало припекать асфальт на Большой Садовой, из открытых дверей кофеен доносился запах зёрен и сиропов, а на набережной появились первые самокатчики. Если не смотреть в телефон и не вслушиваться в гул, идущий со стороны границы, можно было поверить, что ничего не произошло.

Война удивительно быстро мутировала в информационный шум, в привычную строчку «молнии» в углу экрана, в фон, под который люди продолжали покупать билеты в кино и выбирать одежду на весну. Она стала новой нормой — уродливой, но обжитой.

Пётр жил в этом мире как инородное тело. Он окончательно перестал общаться с Мишей; они проходили мимо друг друга в коридорах РИНХа как два поезда на разных путях.

Его новым кругом стали Тая и Ксюша. После пар они вышли на Большую Садовую. Воздух был свежим, по-весеннему колючим.

— Макарова сегодня совсем зашилась в своих методичках, — тихо сказала Ксюша, поправляя сумку. — Рассказывала про классификацию отелей так, будто это самая важная вещь на свете. Может, это и правильно? Делать вид, что всё как раньше...

— Как раньше уже не будет, — отозвалась Тая, глядя на проходящую мимо компанию смеющихся подростков. — Мы просто привыкаем к кошмару. А ты что думаешь, Петь?

Пётр шёл между ними, засунув руки глубоко в карманы куртки. Он слушал их вполуха, кивая в нужных местах, но внутри него бушевал совсем другой монолог. Он тщательно выстраивал фасад «правильного парня» — принципиального, противящегося насилию, тонко чувствующего. Но под этим фасадом Пётр задыхался.

«Вы даже не представляете, кто идёт рядом с вами», — думал он, глядя на свои чистые ботинки.

Вся эта внешняя катастрофа только подсветила его внутренний распад. Пока девчонки обсуждали гуманизм и страх перед будущим, Пётр захлёбывался в воспоминаниях о зиме. В голове вспыхивали лица тех девушек из «Дайвинчика», запахи чужих подъездов, холодные прикосновения. Каждая его реплика о «мире» и «справедливости» казалась ему верхом лицемерия.

«Я — мразь. Я — жуткое животное», — эта мысль пульсировала в висках в такт шагам.

Ему было невыносимо стыдно. Ему казалось, что если Тая или Ксюша узнают о его «похождениях», о том, как он механически и грязно использовал людей, чтобы заглушить собственную пустоту, они отшатнутся от него с тем же ужасом, с каким сам Пётр отстранился от Миши.

Он чувствовал себя оборотнем: снаружи — отличник Димитров, возмущённый несправедливостью войны, а внутри — грязное существо, которое само разрушало всё человеческое в себе три месяца подряд.

— Петь, ты чего замолчал? — Ксюша заглянула ему в лицо. — Совсем из-за новостей плохо?

— Да, — солгал он, поправляя очки. — Тяжело это всё. Голова раскалывается.

Он не мог им признаться. Не мог сказать, что его тошнит не только от заголовков, но и от собственного отражения. Ему было противно от того, как легко он превратился в потребителя тел, в дофаминовый автомат. Он чувствовал, что не имеет права стоять рядом с этими чистыми, напуганными девушками.

Они пошли дальше под ярким мартовским солнцем, которое безжалостно высвечивало пыль на мостовой. Ростов жил своей жизнью, а Пётр Димитров шёл мимо цветущих деревьев, бережно храня свою постыдную тайну и чувствуя, что за этой внутренней грязью он окончательно теряет право называться человеком.

Они дошли до пересечения с переулком, где Петру нужно было сворачивать к вокзалу. Тая и Ксюша на прощание неловко улыбнулись, пообещав скинуть конспекты в общую группу. Пётр кивнул, дождался, пока их светлые куртки скроются в толпе гуляющих ростовчан, и только тогда позволил себе глубоко, до боли в лёгких, выдохнуть.

Он прислонился к холодному стволу старой липы и закрыл глаза. Вокруг шумел город, где-то вдалеке сигналила машина, а в кармане вибрировал телефон от очередного новостного уведомления. Пётр чувствовал себя бесконечно одиноким и потерянным. Ему казалось, что его кожа пропиталась грязью тех бессмысленных ночей, и никакая весна, никакое солнце не способны её выжечь.

— Разбудите меня, когда кончится февраль, — прошептал он в пустоту, поправляя очки.

Но февраль не кончался. Календарь упрямо показывал март, за ним неизбежно шёл апрель, но внутри Петра всё замерло в той самой морозной ночи на скамейке в Каменске. Февраль стал для него не месяцем, а состоянием души — бесконечным, серым и липким. Это было время, когда он потерял себя, променяв человеческое лицо на животные инстинкты, и время, когда мир вокруг решил окончательно сойти с ума.

Он стоял один посреди оживлённой Пушкинской, «грязный» отличник с чужими деньгами в рюкзаке, и молился лишь об одном: просто проспать это время.