Глава VI. Димитровград

Феввраль 2022, г. Каменск-Шахтинский

Февраль в Каменске-Шахтинском застыл в странном, липком ожидании. Город, стоящий почти на самой черте, прижавшийся к границе, жил предчувствием чего-то огромного и непоправимого, о чём тогда ещё не кричали заголовки, но что уже вибрировало в самом воздухе. По трассе М-4 всё чаще шли колонны тентованных грузовиков, а небо над степью то и дело прошивал гул самолётов.

Приграничный Каменск пытался делать вид, что всё в порядке. Пётр Димитров — тоже.

События той ночи в сквере удивительно быстро затянулись тиной повседневности. Человеческая память — защитный механизм, она стирает то, что не укладывается в логику.

Бананы были съедены за два дня, сгущёнка закончилась, а чек из «Магнита» с невозможной датой затерялся где-то между страницами учебника по краеведению, пока окончательно, видимо, не вылетел в мусорное ведро вместе с ненужными черновиками. О странном незнакомце Пётр не рассказал ни одной живой душе. В его мире, где правда была либо скучной, либо постыдной, для мистики просто не оставалось места.

По инерции Пётр ещё несколько раз поддался искушению. Вибрация телефона в кармане всё ещё вызывала автоматический отклик, как у собаки Павлова. Была ещё одна встреча за гаражами, была короткая поездка в Калитвенскую к какой-то студентке колледжа...

Но что-то в механизме сломалось. Шестерёнки больше не цеплялись друг за друга.

Дофамина больше не было. Тело выполняло привычные движения, но мозг оставался холодным и отстранённым. То, что раньше казалось «спасением от одиночества» или «доказательством мужественности», вдруг обнажилось в своей истинной сути. Это была просто возня в темноте, пахнущая чужим потом и унынием.

Ему стало физически противно от самого себя. Теперь, когда он заходил в чужой подъезд, он видел не «приключение», а облупленные стены и чувствовал запах мусоропровода. Когда он смотрел на очередную девушку, он видел в её глазах ту же дыру, что была и в его груди, и понимал, что две пустоты не могут образовать целое.

Пятитысячная купюра всё ещё лежала в рюкзаке, за тетрадкой. Пётр боялся к ней прикасаться, словно она была радиоактивной. Она была единственным реальным якорем, напоминавшим, что та ночь ему не приснилась.

Вечерами, возвращаясь из Ростова, он больше не листал анкеты. Он сидел в электричке, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и смотрел на тёмные степные горизонты. Впереди был конец февраля. Воздух становился всё тяжелее, а внутри Петра росло ледяное, кристально чистое понимание: так, как раньше, уже не будет. Он не знал, что случится с миром через несколько дней, но он чувствовал, что его собственная личная «грязная зима» подошла к финалу.

Дофаминовая петля лопнула, оставив после себя только горечь во рту и бесконечную, звенящую тишину в ушах. Пётр Димитров впервые за долгое время поправил очки не для того, чтобы скрыть взгляд, а чтобы наконец-то рассмотреть, куда он идёт.

***

22 февраля 2022, г. Ростов-на-Дону

Двадцать второе февраля в РИНХе ощущалось как пир во время чумы. В коридорах пахло дешёвым парфюмом и заварным кремом — одногруппницы и актив суетились, накрывая столы в аудиториях, чтобы поздравить «защитников» с наступающим праздником. В воздухе висело фальшивое оживление, но Пётр чувствовал лишь привычный холод под ветровкой и тошнотворную пустоту в желудке.

Он сидел на подоконнике, уткнувшись в телефон. Лента Telegram-каналов полыхала: сообщения об обстрелах в Донбассе шли сплошным потоком. Для кого-то в Москве это были просто новости, но здесь, в Ростовской области, Пётр кожей чувствовал близость беды. Каменск, граница — всё это было слишком рядом, на расстоянии одного короткого броска электрички.

— Чего ты там киснешь, Димитров? — Миша бесцеремонно ввалился в его личное пространство. — Глянь, девчонки какой стол собрали. Пойдём, пока Макарова не пришла.

— Какой праздник, Миш? — Пётр поднял на него глаза. За стёклами очков горел злой, лихорадочный блеск. — Ты ленту видел? Там людей вывозят, сирены воют. Там война начинается. Настоящая.

Миша пренебрежительно фыркнул, выбивая дробь пальцами по подоконнику.

— Да ладно тебе, не дрейфь. Давно пора там порядок навести. Шарахнем разок, чтоб знали наших, и всё закончится за пару дней. Это же драйв, мужик! История творится, а ты сопли жуёшь.

— «Шарахнем»? — Пётр спрыгнул на пол, чувствуя, как внутри закипает тяжёлая, чёрная ярость. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Это не «контрстрайк», Миша. Я против этого. Ни одна идея не стоит того, чтобы начинать бойню.

Миша прищурился, его лицо утратило привычную весёлость, обнажив что-то жёсткое и неприятное.

— Ты что, пацифист недоделанный? Своих не поддерживаешь? Знаешь, как таких называют? Предатели. Сидишь тут, отличник, а как до дела дойдёт — в кусты?

— Я не предатель, — голос Петра дрожал, но не от страха, а от отвращения. — Я просто не хочу быть частью этой грязи. И мне противно, что ты считаешь это чем-то крутым.

Миша открыл было рот, чтобы выдать очередную колкость про «мужиков» и «волю», но резкий, дребезжащий звонок на пару разрезал тишину коридора. Перепалка застыла в воздухе, неоконченная и ядовитая. Пётр первым отвернулся и пошёл в аудиторию, чувствуя, как между ним и Мишей пролегла невидимая, но непреодолимая пропасть.

Аудитория была заполнена ароматом праздничных нарезок. На кафедре уже стояла Макарова — как всегда строгая, с безупречной укладкой. Она открыла журнал, поправила очки и начала лекцию, будто мир за окном не стоял на пороге катастрофы.

— Записываем тему, — её голос звучал сухо и размеренно. — Туристский потенциал и культурное наследие Димитровграда. Город с богатой историей, заложенный ещё при Алексее Михайловиче...

Пётр открыл тетрадь. Его рука вывела заголовок, но буквы расплывались. В кармане всё ещё лежал «магнитовский» чек из будущего и пять тысяч рублей, а в голове вдруг звучал голос того, другого Петра из сквера: «Не ошибайся. Найдись, Димитров!»

Он смотрел на спину Миши, сидящего впереди, и понимал, что старый мир рассыпается прямо сейчас, под монотонный рассказ о памятниках архитектуры.

Лекция Макаровой тянулась невыносимо долго. Голос преподавательницы монотонно выстукивал факты: «Димитровград, ранее Мелекесс, обладает уникальной планировкой...»

Миша, сидевший впереди, не упускал возможности уколоть. Он то и дело оборачивался, прикрывая рот ладонью, и шептал так, чтобы слышали соседи:

— Слышь, Димитровград... Пётр, ты в честь города, что ли, фамилию выбирал? Такой же скучный и провинциальный? Смотри, Макарова про твой «потенциал» говорит. Жаль только, что он у тебя чисто теоретический.

Пётр не поднимал глаз от тетради. Он чувствовал, как краска заливает шею.

— Заткнись, Миш. Просто пиши лекцию, — выговорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ой, какие мы нежные! — Миша хмыкнул, подмигнув парням с задней парты. — Потенциал у него, вишь, рекреационный. Только вот «рекреация» у тебя, Петенька, какая-то сухая, книжная. Не то что у нормальных пацанов.

Пётр ушёл в глухое отрицание. Он делал вид, что поглощён схемой застройки города, но внутри всё клокотало. Каждое слово Миши теперь ощущалось как удар грязной тряпкой. Тот образ «крутого мужика», к которому Пётр так стремился ещё в ноябре, окончательно сгнил и рассыпался.

Как только прозвенел звонок, Пётр первым сорвался с места. Он почти выбежал из аудитории, но в коридоре, у того самого подоконника, Миша его настиг.

— Да ладно тебе, чё ты вспылил из-за войны? — Миша попытался по-хозяйски приобнять его за плечи. — Ну, пацифист и пацифист, хрен с тобой. Пойдём лучше, я тебе покажу, кто мне сегодня из Каменска написал. Твоя землячка, кстати...

Пётр резко сбросил его руку. Он развернулся, и Миша впервые увидел его таким: очки съехали на переносицу, глаза потемнели, а лицо исказилось от нескрываемого отвращения.

— Не трогай меня. И вообще замолчи, — Пётр чеканил слова, будто выплёвывал камни. — Ты думаешь, ты крутой? Ты думаешь, ты «мужик»? Да ты просто дешёвый бабник и абьюзер, Миша. Тебе плевать на людей, тебе плевать на девчонок, которых ты «крутишь». Ты ими дыры свои затыкаешь.

Миша опешил, его лицо вытянулось.

— Ты чё несёшь, Димитров? Ты сам-то за зиму скольких перебрал? Ты же в «Дайвинчике» из рук не выпускал телефон. Забыл?

— Забыл! — выкрикнул Пётр, и несколько студентов обернулись на них. — Мне тошно от этого! Мне противно, что я слушал тебя, что я пытался быть как ты. Мне противно, что я спал с этим десятком девушек, имён которых даже не хочу помнить. Это была грязь, Миша. И ты — эта грязь. Ты радуешься войне, потому что тебе всё равно, чья кровь льётся, лишь бы было «весело». Ты пустой. В тебе нет ничего, кроме этого тщеславия и желания кого-то унизить.

Миша оскалился, его дружелюбие испарилось, уступив место холодной злобе.

— Ну и катись в свой Димитровград, святоша. Одно слово — румын.

— У меня болгарская фамилия, — тихо ответил Пётр.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору РИНХа, не оглядываясь. Внутри него бушевал пожар. Ему было мерзко от Миши, но ещё мерзее — от самого себя. Весь этот «дофаминовый механизм», вся эта чехарда лиц в Каменске и Ростове теперь казалась ему огромной, зловонной кучей мусора, в которой он добровольно копался три месяца.

Он вышел на Большую Садовую, на промозглый ростовский ветер. Пётр Димитров шёл к вокзалу, чувствуя, как старая кожа сползает с него, обнажая живое, воспалённое и, наконец-то, честное «я».

На вокзале Ростова-Главного пахло креозотом, дешёвым кофе и тем самым особенным холодом, который бывает только на перронах — сквозным и безнадёжным. Пётр забился в самый дальний угол открытой платформы, подальше от людей, и достал телефон. пальцы, окоченевшие на ветру, плохо слушались, но действовали решительно.

Он открыл «Дайвинчик». Список диалогов тянулся бесконечной лентой: Маша, Рита, Катя, Лена, ещё одна Лена, чьё лицо он уже с трудом мог вспомнить... Десятки сообщений, каких-то глупых шуток, смайлов и назначенных встреч.

Одним движением он зашёл в настройки и нажал «Отключить анкету». Затем, методично и молча, начал блокировать каждую. Он не хотел объясняться, не хотел извиняться — он просто выжигал это поле, превращая живых людей в «удалённые аккаунты». Экран смартфона в последний раз мигнул списком имён и погас.

Пётр достал сигарету. Огонёк зажигалки дрожал под порывами степного ветра. Он затянулся так глубоко, что в голове зашумело, а лёгкие обожгло горечью.

И именно в этот момент, в этой вокзальной тени, его накрыло. Не тем дофаминовым восторгом «мужика», о котором твердил Миша, а тяжёлым, как могильная плита, осознанием.

— Что же я наделал... — прошептал он, выдыхая серый дым в серый воздух.

Это ощущение не было похоже на обычную грусть. Это было физическое чувство нечистоты. Пётр посмотрел на свои руки — те самые руки, которые ещё недавно касались малознакомых девушек.

— Я — мразь. Я просто грязная мразь, — Пётр зажмурился, и перед глазами всплыли все эти встречи за последние три месяца.

Он видел себя со стороны: девятнадцатилетний замёрзший студентик с энергетиком и рюкзаком. Он не давал любви, он не давал поддержки — он только брал, как механизм. Каждое «привет, как дела?» в мессенджере теперь казалось ему актом предательства по отношению к самому себе, к тому Пете, который когда-то восхищался чистотой линий древних храмов.

Он чувствовал эту грязь кожей, волосами, нутром. Ему казалось, что даже если он сейчас пойдёт в душ и сотрет с себя верхний слой кожи, это не поможет. Грязь была внутри. Она была в том, как он врал родителям, как поддакивал Мише, как гордился количеством «побед».

Пётр бросил недокуренную сигарету и раздавил её носком ботинка в грязном талом снегу. Рядом объявили посадку на электричку до Каменска.

Он поправил рюкзак, где всё ещё лежала та пятитысячная купюра из будущего, и побрёл к вагону. В голове стучала только одна мысль: он сам превратил свою жизнь в свалку. И теперь, когда старый мир вокруг него вот-вот должен был взорваться, Пётр Димитров стоял на его руинах абсолютно голым, разбитым и бесконечно грязным в собственных глазах. Гул поезда заглушил его тяжёлый вздох, но не смог заглушить голос совести, который наконец-то проснулся и начал свой безжалостный суд.