3. Проверка на прочность

Час, о котором сказал Том, превратился в два. Элиас так и не вышла из комнаты. Сидела на краю кровати, не раздеваясь, слушала тишину. Дом молчал. Ни шагов, ни голосов, ни звуков с улицы. Как будто её заперли в мавзолее.

Она уже начала думать, что он забыл про неё — или специально оставил гнить здесь, чтобы сломать первой же ночью. Но ровно через два часа дверь распахнулась без стука.

Том стоял на пороге. В руке — поводок. Настоящий, кожаный, с металлической застёжкой. Элиас сначала не поверила глазам. Потом поверила.

— Вставай, — сказал он. Без эмоций.

— Зачем это? — кивнула на поводок.

Том не ответил. Вошёл в комнату, подошёл вплотную. Схватил её за шиворот футболки и рывком поставил на ноги.

— Я задаю вопросы. Ты отвечаешь. Ещё раз спросишь «зачем» — я закрою твой рот сам. Ртом я могу и ударить, поняла?

— Поняла.

Он пристегнул поводок к её запястью. Не больно, но туго — так, что не выдернуть.

— Пойдёшь за мной. Будешь молчать. Если дёрнешься или скажешь слово — я натяну поводок так, что упадёшь. И упадешь лицом в пол. Мне не жалко.

Том вышел в коридор. Элиас — за ним, потому что поводок уже натянулся. Она споткнулась на первой ступеньке, но удержалась. Том даже не обернулся.

Он вёл её вниз, в гостиную. Там горел только один торшер — тусклый, жёлтый. В кресле сидел Гильберг.

Элиас замерла. Том дёрнул поводок — она сделала шаг вперёд.

— Папа, — сказал Том ровно. — Хочешь посмотреть, как я дрессирую?

Гильберг поднял глаза. Посмотрел на поводок, на Элиас, снова на Тома.

— Не слишком жестоко для первого дня?

— Она быстро учится. Правда? — Том повернулся к Элиас. Взял пальцами за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Скажи отцу, что ты быстро учишься.

— Я быстро учусь, — повторила она. Голос не дрогнул. Это было единственное, что она могла контролировать.

Гильберг усмехнулся. Медленно встал с кресла.

— Через три дня ужин с инвесторами. Ты должен показать её как свою девушку. — Он посмотрел на Элиас. — Если она ляпнет что-то не то, ты знаешь, что делать.

— Знаю, — ответил Том.

Гильберг вышел. Хлопнула входная дверь. Том выждал десять секунд, потом отстегнул поводок. Швырнул его на пол.

— Теперь слушай меня, сука. — Его голос стал тише, но злее. — На том ужине будут люди, от которых зависит, как долго я ещё не убью тебя. Ты будешь улыбаться. Ты будешь брать меня под руку. Ты будешь смотреть на меня так, будто я — единственный мужик на планете, который тебя не бесит.

— А если я не смогу?

Том замахнулся. Не сильно — просто дал пощёчину, больше унизительную, чем болезненную. Элиас дёрнула головой, но не закрылась.

— Если ты не сможешь, — сказал он, — я сделаю так, что твой долг вырастет в три раза. И тогда ты будешь отрабатывать его уже не мной, а всеми, кому мой отец захочет тебя отдать. Поняла?

— Поняла.

— Повтори, что ты поняла.

— Я поняла, что если облажаюсь, ты продашь меня.

Том посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — может, удивление, что она не плачет. Может, раздражение.

— Умная, — сказал он. — Но это не спасёт тебя. Пошли наверх. Спать. Завтра репетируем.

Он ушёл первым. Элиас осталась стоять в гостиной, одна, под жёлтым торшером. Пощёчина горела на щеке. Она не плакала. Она давно разучилась плакать от боли.

«Три дня», — подумала она. — «Три дня до ужина. А потом — ещё полгода».

Она поднялась в свою комнату. Легла в одежде. Сжалась в комок. И всё-таки не заплакала. Потому что слёзы — это роскошь, которую она не могла себе позволить уже много лет.