Неверный шаг

My behaviour is hard to understand when I'm

Like a phone with no connection

But I'm still doing all I can

To try to get me some redemption

I'm kneedeep in sinking sand

Crying out for your attention

Kindly lend a helping hand

For once defy convention

Hold on to Me – Placebo

Элли стояла посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. В ушах звенело — будто после взрыва гранаты, только этот взрыв был внутри, в самой глубине грудной клетки.

— Чёртов врун.

Губы сами сложились в эти слова, горькие, как порох на языке. Она вдруг ощутила вкус крови — прикусила щеку, даже не заметив.

Весь мир перевернулся.

То, что она считала правдой, рассыпалось в прах. То, во что верила, оказалось грязной ложью. А человек, которому доверяла больше всех...

«Он убил их. Всех.»

Мысль ударила под дых, заставив согнуться пополам. Не от боли — от пустоты. Внезапной, чудовищной пустоты, будто вырвали кусок души.

— Ненавижу! — крикнула она, швырнув стоявший на столике стакан в стену.

Осколки дождём рассыпались по полу, один зацепил её лодыжку - крошечная точка боли, такая ничтожная по сравнению с тем, что рвалось из груди.

Элли шумно выдохнула и размазала слёзы по щекам. Отпустило. Тяжело рухнула на кровать, уставившись в потолок, где в темноте мерцали маленькие пластиковые звёздочки. Прошлогодний подарок Джоэла на Рождество. Насмешливые, будто освещали её предательство самой себе - ведь даже сейчас, сквозь ярость, она искала в них утешение.

— Блядь, Джоэл... какого хрена... — прошептала Элли, закрывая руками горячие от слёз глаза.

Как теперь дышать? Как жить с этим?

Пальцы дрожали, будто она только что вытянула их из кипятка. Всё внутри жгло — от языка до самого нутра. Какой теперь смысл в её выживании, если всё, что она считала правдой, оказалось выдумкой?

Она вспомнила Райли. Тесс. Даже Марлин. Сколько людей умерло ради того, чтобы она была «важной». Ради того, чтобы в ней был смысл. А теперь?

«Если я — не лекарство... тогда кто я, чёрт возьми?»

Словно что-то разорвалось внутри — ржавый трос, удерживавший её на плаву. От этой мысли стало страшнее, чем в туннеле с заражёнными. Потому что тогда у неё была цель — пройти, выжить, принести пользу. И знание — она сделала, что могла. Хотя бы попыталась.

Теперь остались только руины, только пустота, в которой больше нет ни веры, ни будущего.

Горло сжалось. Она захлебнулась собственным дыханием, и вдруг поняла — она боится. По-настоящему. Не щелкунов, не смерти.

А того, что он спас её не ради неё самой, а ради себя. Что привязанность, которой она держалась всё это время, — выросла из обмана.

И если это правда, то никакая она не спасённая.

Она — ошибка.

Тишина стала такой густой, что слышалось, как где-то за стеной капает вода — методично, как отсчёт времени до конца света.

Тяжёлые шаги. Неуверенные — будто Джоэл шёл по минному полю, а не по знакомому коридору. Остановились у самой двери.

— Элли?..

Голос потрескался, как сухое дерево на морозе. Рука, не поднятая к двери, замерла в воздухе — пальцы сжались в кулак, но так и не постучали.

— Уходи! — рванулось из-за двери, остро, как выстрел.

Долгий выдох. Шорох ткани — он опустился на пол, спиной к дверному косяку, как когда-то сидел у палатки, когда она болела. Колени подтянул к груди — поза, в которой не видел его никто в Джексоне.

Только дверь.

Только эта проклятая дверь между ними.

— Милая, мне очень жаль, правда... — Слова шли сквозь дверное дерево хрипло, будто ржавыми гвоздями вбивались в её сознание. — Но, если ты ждёшь раскаяния — не дождёшься. — Твоя жизнь стоила того ада.

В паузе измученное сердце девушки пропустило удар.

— И знаешь, что? Я бы перерезал их всех снова. И снова. Пока дышу. Потому что между миром с тобой и миром без тебя — нет выбора.

Больше, в ту ночь он ничего не сказал. Но и не ушёл. Не ломал дверь. Просто ждал — как всегда ждал, когда она будет готова.

***

На следующее утро Элли услышала его шаги чуть раньше рассвета.

Дверь осталась закрыта. Замок — нетронут.

Но на табуретке у порога что-то появилось: кусок кукурузного хлеба с маслом, чай в любимой кружке и яблоко. Её обычный завтрак.

«На что он надеется? Думает, что если накормит, я перестану чувствовать, что моя жизнь — сброшена в сортир и накрыта крышкой?»

После полудня под дверью мелькнула тень. Джоэл пришёл снова. Было слышно, как он немного помедлил, а потом осторожно положил ладонь на дверь.

Будто хотел убедиться, что она ещё здесь. Или — что он сам ещё здесь.

— Приходила Дина, — разорвал молчание он. — Спрашивала, где ты. Я сказал, что заболела.

Конечно же, Элли не ответила. Ей нечего было ему сказать, кроме пары ругательств. Внутри — лишь выжженная пустошь, дыра, которую он сам и прожёг.

— Я принёс обед. Поешь. Пожалуйста. — Тарелка глухо стукнула о тот же табурет у двери.

Она не притронулась к обеду. И к ужину, что был потом.

_____________________________

...Она исписала почти весь блокнот.

Рисовала себя — в больничной сорочке, с пустыми глазами. Марлин — перед той самой операционной. Медсестру, которая тогда положила ей руку на плечо и сказала: «Ты храбрая, малышка».

Рисовала — и зачеркивала. Снова и снова.

Хотела воскресить. Исправить. Хоть в графите. Но они смотрели на неё — слишком живо.

Слишком обличающе. Как будто знали, что она жива, потому что кто-то другой — нет.

Она перечёркивала им глаза. Но даже тогда — они продолжали смотреть.

И она рисовала снова.

До судорог в пальцах.

До чёрных дыр вместо лиц.

_____________________________

Ближе к ночи она снова услышала шаги. Те самые — тяжёлые, упрямые.

Будто мир снова вспомнил, что она существует. Будто тишина наконец-то сломалась.

— Элли, я... не жду, что ты простишь. Я просто здесь, — голос за дверью был неуверенным, хриплым, царапающим горло, прежде чем сорваться с губ.

— Я рядом. Пока ты позволяешь.

Она молчала. Даже дышала тише, чтобы он подумал, что её нет.

Но он продолжал говорить. Редко. Несвязно. Про то, как год назад, зимой, видел песца к северу от Джексона. Про новый сорт картошки, который Мария хочет вырастить. Про кота мисс Эверетт, сбежавшего утром и найденного у Сета — с пастью, полной ветчины.

Про то, как проснулся в больнице в Солт-Лейк-Сити, и первое, что увидел, — её лицо. Хоть её и не было рядом.

Она снова хотела закричать:

«Ты не имеешь права!»

«Ты уничтожил всё, во что я верила!»

«Почему ты всё ещё здесь?»

Но... вместо этого просто легла в темноте лицом к стене и прижала подушку к груди.

Слёзы пришли без звука. Без разрешения. Как будто тело само вспомнило, что ещё умеет плакать.

И пока голос за дверью всё тише ускользал в ночь, она всё-таки уснула.

Без мира. Без прощения. Но уже — не одна.

***

Элли проснулась от запаха поджаренного хлеба.

Джоэл аккуратно постучал в дверь.

— Я принёс тебе завтрак. Схожу к Томми, он просил помочь с расчётами по патрулю. Я скоро... — затем добавил тихо, почти шёпотом: — Элли, поешь. Прошу тебя.

Голод взял своё. Услышав хлопок входной двери, Элли встала и подошла к порогу. Взяла тарелку аккуратно, словно боялась, что та исчезнет, только тронь.

На ней — два тоста с яблочным вареньем и яичница с глазами и улыбкой, сделанной томатным соусом.

Сердце дрогнуло.

Он делал так однажды — в их первое нормальное утро в Джексоне. Когда она не знала, примут ли её, и хотела сбежать. Он тогда молча пододвинул ей тарелку с этим глупым «лицом» — и она впервые тоже улыбнулась за долгое время.

Теперь — улыбка на яйце снова. И губы дрогнули. Совсем чуть-чуть.

«Хрень... Просто хочет задобрить меня... Манипуляция...»

Или — нет?

Сомнение закололо под рёбрами — и она злилась на него, но сильнее — на себя.

Потому что, чёрт побери, ей стало теплее.

_____________________________

В душе Элли мылась почти яростно. Горячая вода жгла кожу, а она только тёрла сильнее —

будто могла стереть всю вину, что грязью въелась в кожу.

Когда вода потекла холодная — не сразу вышла. Сидела на корточках под ледяной струёй и думала:

«Если достаточно промёрзну — может, боль отступит. Хоть на миг».

_____________________________

В ту ночь Джоэл вернулся снова.

Она услышала, как он опустился у двери — медленно, с негромким выдохом. Не стучал. Не звал. Просто сидел, как и раньше.

Сначала была тишина — плотная, живая. Почти утешающая своей предсказуемостью. А потом он заговорил. Тихо, чуть с хрипотцой, как будто обращался не к ней, а к себе самому.

— Помнишь наш первый урок на гитаре? — его голос будто немного терялся в дереве. — Я тогда подумал: «Господи, неужели ей не надоест?» Но ты ведь... никогда не сдаёшься.

Он замолчал. Потом продолжил — чуть тише:

— Когда ты перестала со мной говорить, мне стало по-настоящему страшно. Я не боюсь ни людей, ни заражённых. Не боюсь умереть. А вот тебя потерять — боюсь.

Звук открывающегося чехла. Глухой, короткий щелчок. Струны откликнулись тихим вздохом. Он начал играть — аккуратно, без попытки впечатлить или тронуть.

Её дыхание сбилось. Она узнала мелодию — простую, уютную, одну из тех, что он когда-то играл для неё здесь, в Джексоне.

Голос его — хриплый, тёплый, неуверенный. Такой, каким Джоэл пел только в самые редкие моменты — когда казалось, что можно позволить себе быть человеком. Слова звучали глухо, но прямо, без фальши.

Он не пел для прощения. Он просто делал то, что умел, и, может быть, единственное, что ещё мог дать ей.

Элли подошла к двери и села рядом, спиной к дереву. Подтянула колени, уткнулась лбом в руки.

И вдруг ясно почувствовала — за тонкой древесиной, всего в нескольких сантиметрах, его плечо.

Его рука. Пальцы, перебирающие струны. Его дыхание — ровное, усталое. Живое.

Она впервые за всё это время позволила себе подумать:

«Может быть, он правда спас меня ради себя. Ради своей пустоты. Ради страха потерять.

Но... он всё ещё здесь».

Сердце вдруг кольнуло будто тупой иглой — непрошенной, страшной мыслью:

«Может ли ложь быть такой упрямой?

Или это всё же — любовь?»

Дверь перестала быть преградой. Теперь это была просто граница. Тонкая линия между двумя людьми, которые пока не знали, как говорить, но ещё помнили, как быть рядом.

В ту ночь, прежде чем уснуть, Элли впервые не задвинула засов. Просто... оставила, как есть.

***

Вечером, когда солнце уже начинало прятаться за линией крыш, Джоэл сидел в кресле у окна. Гитара стояла рядом, у стены, как будто тоже замерла в ожидании.

Он перебирал в пальцах медиатор — единственное, что он ещё мог держать в руках.

Не знал, ждёт ли чего-то. Просто сидел.

Потому что всё остальное — казалось предательством.

Даже сон. Даже попытка отвлечься.

И вдруг он почувствовал. Спиной. Тем, что не назвать — тем, что чувствует только человек, долго живший среди опасности и тишины.

Она была там.

Обернулся. Элли стояла в проходе — босиком, в старой футболке и домашних шортах, с влажными после душа волосами, которые падали на лицо.

Маленькая. Упрямая. Чёрт возьми, до боли знакомая.

И всё равно — будто совсем другая.

Глаза — осторожные. Как у зверя, которого ранили. Плечи напряжены, будто она готова убежать.

Он не шевельнулся. Просто ждал.

Она не сразу заговорила. Сначала просто смотрела. Потом шагнула вперёд — медленно, словно проходила через ледяную воду.

Остановилась, сжав ладонью своё предплечье.

— Я не знаю, смогу ли простить тебя, — тихо сказала она, не сводя с него глаз.

— Но... я готова попытаться.

У Джоэла будто что-то застряло в горле. Он чуть подался вперёд — рефлекторно, порывом. Но не встал.

Стиснул подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели, и только кивнул.

— Я был бы рад, — сказал он хрипло. Ломко, но по-настоящему. Как человек, который уже не надеялся, что снова будет жить.

Воздух между ними будто застыл.

Тонкий, хрупкий, как лёд весной — только сделаешь шаг не туда, и всё провалится.

Но шаг уже был сделан.

И, кажется, это было главное.

Для них обоих.