Глава 19 (Предел страдания)

Алия сидела на холодном полу своей маленькой, лишенной всякого уюта комнаты. Сквозь щели в ставнях пробивался тусклый лунный свет, освещая пыльный угол. Каждый мускул ее тела ныл от дневного труда, а душа была изорвана в клочья. Она больше не плакала. Слезы давно иссякли, уступив место какому-то оцепенению.

Дни в доме Абаевых превратились в бесконечный, давящий кошмар. Она была изгоем, ходячим пятном позора, на которое каждый бросал презрительный взгляд. Тамара и Мадина больше не притворялись, их ненависть была открытой и жестокой. Зарина же цвела, ее глаза сияли от скрытого торжества, когда она проходила мимо Алии, бросая на нее уничижительные усмешки.

«Нечистая... Сбежала...» - эти слова жгли ее изнутри, словно раскаленное клеймо. Они опорочили не только ее саму, но и память о ее родителях, весь ее род. Ее отец, Аслан-ага, всегда гордившийся ее чистым именем, ее стойкостью... Что бы он сказал, если бы узнал, как она живет, какие обвинения на нее сыплются? Позор, принесенный ее именем, теперь ложился не только на Давида, но и на ее ушедших предков. Она, Алия, была причиной этой грязи, даже если сама оставалась чистой.

Мысль о том, что ее присутствие здесь, в этом доме, продолжает осквернять имя Абаевых, даже если они несправедливы, стала невыносимой. Она чувствовала себя нежеланным пятном, которое пытаются оттереть. Ее стойкость, ее отказ оправдываться, были ее последней линией обороны, но они же и удерживали ее в этом аду. Что толку в ее правде, если никто не хочет ее слышать? Что толку в ее гордости, если она лишь усугубляет страдания?

«Я не могу больше», - прошептала Алия в темноту, и этот шепот был скорее не признанием слабости, а констатацией факта. Она достигла предела. Не физического, а душевного. Она больше не могла выносить этот позор, который, как ей казалось, она невольно приносила всем вокруг.

Решение пришло тихо, как утренний туман, но было твердым, как камень. Она уйдет. Не ради того, чтобы оправдаться, а ради того, чтобы положить конец этому мучительному существованию, чтобы разорвать эту цепь унижений. Чтобы освободить всех, включая себя, от бремени ее "позора".

Дрожащими руками Алия достала свой узелок. В нем было немногое: пара старых платков, оберег Казбека-аги, который она никогда не снимала, да небольшой, выцветший снимок родителей. Это было все ее достояние.

Затем она нашла обрывок бумаги и уголек. Писать было трудно, рука дрожала, а мысли путались от боли. Она писала Аслану - единственному человеку, который, как ей казалось, мог понять, не осуждая.

«Казбек-ага,

Когда вы прочтете это письмо, меня уже не будет. Простите меня за то, что я стала причиной такого позора и таких страданий для вашей семьи и для своей.

Я знаю, что мое присутствие в этом доме принесло лишь горе. Я никогда не хотела быть причиной раздора или боли. Моя вина в том, что я оказалась не на своем месте, что не смогла соответствовать ожиданиям, которые были на меня возложены.

Я не обвиняю никого. Каждый из нас - заложник обстоятельств и своих обязанностей. Я понимаю, что Давид-ага не может принять меня. И я не могу принять свою судьбу, которая так жестоко со мной обошлась.

Моя душа измучена, а сердце устало. Я не могу больше нести этот груз, эту тяжесть, которая давит и на меня, и на тех, кого я люблю. Единственное, чего я желаю - это покоя для всех. Я надеюсь, что мой уход принесет вам мир.

Не ищите меня. Я иду туда, где нет ни позора, ни долга, ни чужой ненависти. Туда, где я смогу найти утешение.

Простите.

Алия Харебова»

Она не стала обвинять ни Зарину, ни Давида, никого. Ее письмо было лишь констатацией ее собственного отчаяния, ее неспособности продолжать эту борьбу. Это был последний, тихий акт ее гордости - уйти, не прося жалости, не бросая обвинений.

Как только первые петухи прокричали, возвещая о приходе нового дня, Алия бесшумно поднялась. Накинув на себя самую старую, незаметную одежду, она тихонько проскользнула к двери. На мгновение она огляделась. Дом Абаевых спал. Этот дом, который должен был стать для нее крепостью, превратился в тюрьму. Ее сердце сжалось от горечи, но она подавила ее.

Положив письмо на видное место в своей комнате, Алия вышла в холодную предутреннюю тьму. Она сделала глубокий вдох, ощущая на лице прохладный горный воздух. Впереди была неизвестность, но это была ее неизвестность, ее выбор. И эта мысль, несмотря на отчаяние, давала ей странное, горькое облегчение. Она шла прочь, растворяясь в предрассветной мгле, оставляя за спиной ад, который больше не мог ее сжечь.