24 часть

----------

– А поцелуй на прощание?

Вопрос застаёт врасплох, от чего Чонин давиться воздухом, а биение сердца отдается непривычным трепетом в груди, чувством, которое младший старается заглушить, переминаясь с ноги на ногу и без конца трогая мочку своего уха. Сынмин так по-детски и забавно надувает щеку, приближая ее к чужому лицу в ожидании получить теплое прикосновение на своей коже, что Чонин не может удержать улыбку, играющую на уголках его губ. И старший получает, от легкого, совсем воздушного, касания в сердце расцветает лаванда, пуская корни ниже, вызывая приятное чувство бабочек в животе, заставляя задержать дыхание на мгновение и прерывисто выдохнуть, расплываясь в улыбке. Чонин губы кривит, чувствуя, как к щекам приливает кровь, хмыкает с выражения лица старшего, а после закусывает губу, он так просто поддался искушению.

                                 ***

Чонин жмется к ветровке, отданной вместе с кепкой, утопая в облаке парфюма, которым пропахла каждая складка одежды. Запах кажется до боли знакомым, крутясь в голове чувством дежавю, отдававшимся покалыванием в районе сердца. Чонин ненавидел чувство неведения, но именно сейчас он в нем оказался, ведь как бы не старался вспомнить, был не в силах понять, где он мог еще вдохнуть этот аромат раньше.

Подогнув коленки к груди, он глухо постукивал ступнями по одеялу в раздумьях, копошась в ворохе собственных мыслей, не до конца осознавая, что в последнее время его голова забита только Ким Сынмином.

Каша в голове никак не собиралась во что-то цельное, за что можно было бы зацепиться и отталкиваться, от чего парень, шумно выдохнув через нос, залезает рукой под подушку, нащупывая свой скетчбук. Он навряд ли уже уснет, ведь каждый раз, закрывая глаза, видит один лишь образ старшего с его усмешкой, но глазами полными тепла. Глазами, направленными на него.

Подобрав ноги под себя, он, дотягиваясь пальцем до кнопки, включает лампу на минимум, дабы не разбудить по-прежнему крепко спящих соседей, поудобнее устраивает свое рабочее место на тумбочке, нащупывает чуть затупившийся карандаш в одном из ящиков, принимаясь рисовать. Сынмин наверняка уже забыл об этой просьбе, для него она служила лишь причиной заговорить с младшим или может признаться, используя странное сравнение. Чонин любил все странное и нестандартное, в этот раз для него, казалось бы, обычная просьба нарисовать, которую он слышал ежедневно от любопытных людей, значила гораздо больше. А может просто человек, стоявший в тот момент напротив, значил больше, чем кто-либо еще.

Парень всю свою жизнь посвятил рисованию, еще с детства выпрашивал на каждый свой день рождения новые материалы для рисования или альбомы, выслушивая ворчание мамы о том что желания мальчика с каждым годом всё дороже. И всё же, тяжело вздыхая, скрепя зубами от очередной траты, покупала всё, что было необходимо, ведь поддерживала сына сильнее, чем кто-либо другой.

Парень довольно рано начал зарабатывать, чтобы накопить на все свои творческие нужды и не обременять этим маму. Рисовал на заказ, был официантом, на чеках рисуя милых зверюшек, пробовал себя в качестве бариста тоже, но понял, что улыбаться каждому клиенту не для него, хоть латте-арт был интересным опытом. Он не ходил в художественные школы, учился сам на собственных ошибках, вечно ходил с измазанными из-за грифеля руками, имел отдельное место на столе для грязных кружек с какао, считал деревянного человечка своим преданным другом, которому не раз рассказывал о своих переживаниях, а еще он давно хотел разрисовать белые стены в своей комнате, но всё никак не решался.

Он всегда казался довольно молчаливым, местами загадочным. Он был тем самым парнем, сидящим где-то за предпоследней партой, вечно чиркающий карандашом на полях тетради, общавшийся зачастую одним взглядом, что всё же не помешало завести пару хороших друзей, но кардинально отличавшихся от него самого.

Чонин привык относиться ко всему с холодом, эмоции он редко показывал, храня глубоко в себе, на то повлиял отец, упрекавший сына еще с детства, что излишняя эмоциональность признак слабости для мужчины, а парень таким и был, в этом он пошел в маму. Раньше он много улыбался, смеялся, мог заплакать при виде маленького котенка под лавочкой, Чонин был хрупким, быть может где-то даже изнеженным, в чем мужчина винил свою жену, но стоя перед отцом, ребенок поклялся, что все свои эмоции будет передавать через бумагу, ставя печать хладнокровия на своем лице. Именно поэтому его скетчбук и карандаш, где-нибудь за ухом, всегда были с ним, он рисовал то, что вызывало у него эмоции. Именно поэтому он рисовал Ким Сынмина.

Рисовал именно его, ведь при первой их встрече сам того не осознавая нарушил клятву, данную в детстве. Потому что ему хотелось, хотелось показать себя настоящего, но не кому-то, а именно старшему, он не мог объяснить это чувство, но только с Кимом он чувствовал себя в безопасности, где мог быть «слабым», ведь знал, что его не осудят.

И всё же порой вечерами он сжимал в руках простынь, потому что вспоминал слова отца, хотя его давно не было с ним. Он слишком часто стал смущаться, смеяться, беситься, он вновь почувствовал себя тем маленьким ребенком, что и не давало ему покоя, где его былое хладнокровие и спокойствие. «Слабак, ты так просто ему поддаешься», - прокручивал у себя в голове каждый раз перед сном, зарываясь в волосы пальцами и обещаясь, что завтра всё будет по-другому, но с каждым новым днём он только и делал, что всё сильнее открывался, Сынмин каждый день подбирал пароли от замков, которыми он запер свою душу, а он не мог сопротивляться, он перестал думать мозгом, он думал сердцем, что так просило давно забытых эмоций и чувств. Хотя бы сейчас, хотя бы эти три недели.

Он рисовал то, что чувствовал, то, что хотел чувствовать, рисовал Ким Сынмина, дорисовывая последние штрихи в тот момент, когда на телефон приходит сообщение.

«Не могу уснуть, думаю о тебе»

Вот она - точка невозврата.

----------