Сломанные крылья могут взлететь

А он не верил. Бежал от рук,

Что прикасались с теплом и болью.

Он думал: «Я — только звук,

Я — только эхо чужого горя».

Но Тэхён догнал его у ворот,

Сжал до хруста, до крика, до слёз.

«Ты не один, — прошептал он. — Слышишь?

Ты не один, это наш общий кросс».

В больничной палате было тихо, мерно пикал кардиомонитор, отсчитывая удары сердца — ровные, но слабые. За окном сгущались сумерки, и последние лучи солнца падали на белую простыню, на бледное лицо Чимина, на трубку капельницы, тянувшуюся к его руке. Соён сидела у кровати, не разжимая пальцев, ладонь лежала поверх руки сына — той самой, которую она боялась сжимать слишком крепко. Она не плакала больше, слёзы кончились ещё там, на поле. Теперь в её глазах была только пустота — такая же, как у сына в последние дни. Смотрела на его лицо, на заклеенные пластырем виски, на синяки, которые успели расцвести за эти часы, и молча гладила его пальцы большим пальцем.

Дверь палаты тихо открылась, женщина не обернулась, только когда услышала шаги — не врача, слишком много шагов, слишком осторожных, — она подняла голову. Шестеро подростков стояли в дверях, мялись не решаясь войти, как будто между ними и кроватью была невидимая стена. Высокий парень с тёмными волосами — Тэхён, вспомнила Соён, тот самый, что приходил тогда с учебником — сделал шаг вперёд, а потом, не говоря ни слова, поклонился. Низко, в пояс, так что волосы упали закрывая лицо. За ним, один за другим, склонились остальные.

— Простите нас, — голос шатена прозвучал глухо. — это я во всём виноват. Я привёл его в команду, обещал, что он будет в безопасности, обещал, что никто не причинит ему боль и первый отвернулся, когда ему было плохо. Я не имею права просить прощения, но прошу. За всё. — все также не поднимая головы. Соён молчала, и тогда заговорил Хосок, голос обычно громкий и уверенный, дрожал:

— Я тоже думал, что он презирает нас, обиделся и даже не попытался понять. Я должен был...

— Я видел, как его били, — перебил Чонгук, и его голос сорвался. — в столовой, смотрел и ничего не сделал. Сидел и думал...не знаю, что я думал, но ничего не сделал.

Один за другим они опускались на колени, не сговариваясь, не глядя друг на друга — просто потому, что стоять было уже невозможно. Джин склонил голову, его кожа была бледной, без обычного перламутрового отлива. Намджун молча опустился рядом — он не сказал ни слова, но его лицо говорило за него. Юнги стоял последним, он не кланялся, смотрел на лицо блондина — бледное, безжизненное, такое далёкое — и не мог отвести взгляд, а потом он медленно подошёл к кровати с другой стороны и опустился на колени рядом с изголовьем. Не касаясь, просто уткнулся лицом в край матраса, туда, где лежала его рука, не дотрагиваясь до неё.

— Прости, — прошептал он, и его голос был едва слышен. — прости, что дал себе волю причинить тебе боль. Я не знал, а должен был знать, должен был спросить, а я просто...хотел быть рядом и сделал только хуже.

Соён смотрела на них — на этих шестерых подростков, стоящих перед ней на коленях, — и не знала, что чувствовать. Гнев? Усталость? Горечь? Она устала, чтобы злиться.

— Поднимитесь, — сказала тихо, мловно не хотела будить сына — пожалуйста, поднимитесь. Этим ничего не перепишешь и если вы виноваты, то прощение нужно просить не у меня.

Она посмотрела на сына.

— У него, если он захочет вас выслушать, если сможет.

Они поднялись медленно, неуверенно, но никто не ушёл. Соён вздохнула и поправила одеяло на груди сына. Ей нужно было выговориться, и эти подростки, которые почему-то всё ещё стояли здесь, оказались единственными, кто готов был слушать.

— Последние несколько дней он почти не разговаривал со мной. Утром уходил в школу, вечером запирался в комнате. Я слышала, как он ворочается по ночам, не спал, почти не ел, а когда пыталась спросить, что случилось, он просто говорил: «Всё нормально, мам» и улыбался. — её голос дрогнул. — Знаете, какая это страшная улыбка? Когда человек улыбается, а глаза мёртвые. Я видела её и ничего не могла сделать. — она замолчала на секунду, собираясь с силами. — Я боялась. Каждый день боялась, что он снова начнёт причинять себе боль, у него на руках шрамы — вы, наверное, видели. Это не кто-то сделал, он сам, когда ему становится совсем невыносимо, он... — она покачала головой. — я думала, самое страшное позади, думала, может, в этой школе у него получится, а сегодня... — не договорила, слова были не нужны.

Юнги снова опустился перед кроватью. На этот раз он не прятал лицо, смотрел на блондина и по его щекам текли слёзы.

— Прости, — повторил он. — я больше никогда... никогда не сделаю тебе больно. Не знаю, слышишь ли ты меня, но обещаю, больше никогда не дам себе вольности. Единственное что хочу, чтобы ты открыл глаза.

На несколько секунд повисла тишина, а потом Соён заговорила снова, медленно подбирая слова.

— Я должна вам кое-что рассказать. Вы должны знать, раз уж вы здесь. Чимин не переносит прикосновений гибридов к своей коже, не потому, что он их ненавидит или брезгует. Совсем нет, причина в другом, но эту причину он должен рассказать вам сам, если захочет. Я не имею права. — она перевела дыхание. — и ещё кое что, Чимин... он родился гибридом. Гибридом кота, как и его отец.

В палате стало тихо, таким тишина бывает только в больницах — густой, плотной, прерываемой только писком монитора. Команда переглянулась, кто-то из них уже догадывался — Тэхён точно догадывался, но одно дело догадываться, и совсем другое услышать подтверждение.

— Как такое возможно? — спросил одноклассник. — если он был гибридом, то почему сейчас...

— Его отец был гибридом, но исчез, когда сын был ещё маленьким. Мы не знаем, куда и почему, однажды он просто не вернулся домой, а через время я узнала что он погиб, — Соён говорила сухо, почти без эмоций, но было видно, чего ей стоят эти слова. — остальное... остальное Чимин расскажет сам.

Юнги, всё ещё стоявший на коленях у изголовья, поднял голову.

— Я чувствовал это, — сказал он тихо. — в первый день его запах, странный, слабый, почти стёртый, но знакомый. Я не мог понять, откуда, а теперь понимаю. Он пах не как человек и ни как гибрид. Пах как тот, кто потерял часть себя....и поэтому тогда так отреагировал. — внимательно рассматривал лицо Чимина. — Я должен был понять раньше.

Они просидели так почти до вечера, врач заглянул в палату, проверил показатели, посмотрел на часы, нахмурился.

— Посетителям пора уходить, ему нужен покой. Приходите завтра.

Команда поднялась и медленно, нехотя, один за другим подходили к двери, но каждый на секунду задерживался у кровати. Тэхён сжал спинку стула так, что костяшки побелели, Хосок коснулся уголка одеяла — робко, почти суеверно, будто хотел оставить частичку тепла, Чонгук шмыгнул носом и вытер глаза рукавом, Джин просто постоял молча с Джуном, который кивнул — не Чимину, который его не видел, а скорее самому себе, подтверждая какое-то внутреннее обещание. Юнги выходил последним, у двери он обернулся и посмотрел на неподвижную фигуру в кровати, на мать, которая снова взяла сына за руку, на капельницу, отсчитывающую секунды.

— Я вернусь завтра, — сказал он тихо. — и послезавтра, каждый день пока ты не проснёшься.

В коридоре они стояли молча, шестеро подростков, которые называли себя командой «Сломанные крылья могут взлететь». Только теперь они поняли: одно крыло было сломано прямо у них на глазах, а они просто смотрели, как оно падает.

— Мы больше никогда не будем молчать, — сказал шатен, — никогда.

Никто не спорил, за окном больничного коридора зажигались первые звёзды. Те самые, о которых розоволосый говорил на заброшенной площадке. Теперь смотрел на них и думал только об одном: увидят ли они эти звёзды вместе когда-нибудь, если он проснётся, если сможет простить, если даст ему шанс.

***

Первым, что почувствовал блондин, был запах. Резкий, химический — смесь спирта, хлорки и лекарств. Этот запах он не мог спутать ни с чем, пропитывал всё: подушку, простыню, воздух, даже его собственную кожу.

«Нет. Пожалуйста, нет».

Он открыл глаза, белый потолок, стены, простыня, зажатая в побелевших пальцах. Капельница, от которой тянулась трубка к его руке, монитор, мерно пикающий где-то сбоку. Больничная палата. Это сон, должен быть сон. Сейчас он закроет глаза, а когда откроет — будет дома в своей комнате, где угодно, только не здесь.

Парень зажмурился и досчитал до десяти. Ничего не изменилось.

Внутри что-то оборвалось и покатилось вниз — глухо, тяжело. Воспоминания нахлынули лавиной, не сегодняшние — те, старые, похороненные глубоко, но никогда не умиравшие. Холод операционной, металлический блеск скальпеля, резиновые перчатки, туго затянутые на чужих запястьях, глаза над масками — гадкие, улыбающиеся и голос: «Потерпи, малыш. Это ради твоего же блага».

— Нет, — прошептал и сел на кровати слишком резко, голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. — Нет-нет-нет...

В коридоре послышались шаги, твёрдая подошва по линолеуму, сердце ухнуло в пятки, шаги приближались. Он не мог здесь оставаться, ни мог ждать, пока они войдут и... и сделают что?

Он не знал, но тело знало, помнило всё и оно кричало: беги. Блондин сорвал капельницу — резкая вспышка боли, на сгибе локтя выступила кровь, но ему было всё равно. Спустил ноги с кровати, пол оказался холодным, босиком, в тонкой больничной рубашке, он подошёл к двери и выглянул в коридор. Никого. Пост медсестры был дальше, за углом, шаги звучали оттуда — размеренные, спокойные, чужие.

Он выскользнул в коридор и пошёл быстро, почти бесшумно, прижимаясь к стене, мимо закрытых дверей, каталок, табличек «Процедурная» и «Реанимация». В конце коридора была лестница, толкнув дверь оказался на втором этаже. Окно, внизу — газон, а дальше — дорожка, ведущая к воротам больницы. Второй этаж — высоко, он посмотрел вниз и понял: не допрыгнет. Слишком рискованно, тогда оставался только один путь — через главный вход, снова толкнул дверь и побежал.

На улице было тепло, даже жарко — солнце стояло в зените, асфальт нагрелся, и ступни ощутили это тепло сквозь прохладу больничного пола, к которому они привыкли за эти часы. Блондин бежал босиком по тротуару, не оглядываясь, не думая, только вперёд. Свернуть в переулок, скрыться между домами, затеряться...

— Чимин!

Он не успел, чьи-то руки обхватили его сзади — крепко, сильно, отчаянно. Парень попытался вырваться, но объятие только сжалось сильнее, прижимая его спину к чьей-то груди.

— Чимин.

Голос прозвучал тихо, над самым ухом. Тэхён.  Он замер, сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Это Тэхён, не врач, ни тот человек, но едва паника начала отступать, как её место заняла другая — все воспоминания последних дней. Поле, крик, то, что он натворил и то, что они видели.

— Отпусти, — он дёрнулся, пытаясь вырваться. — отпусти меня!

— Нет. — одноклассник держал крепко, не давая вырваться. — не отпущу, прости. Прости меня, пожалуйста.

Чимин продолжал вырываться, но  объятие было тёплым, цепким, почти отчаянным — как будто шатен держал не человека, а что-то бесконечно ценное, что боялся потерять.

— Вернись в палату, — прошептал тихо.— пожалуйста. Я не знаю, что ты себе напридумал, но мы не хотим тебе зла. Мы не сердимся, не злимся. Я... я просто хочу, чтобы ты был в безопасности.

Блондин перестал вырываться, тяжело дышал, всё ещё напряжённый, всё ещё готовый бежать. Слова Тэхёна медленно доходили до него сквозь туман паники. Не сердится. Не злится. Они не злятся.

— Я вернусь, — сказал он наконец. — вернусь.

Парень медленно разжал руки и развернул друга к себе и тот увидел их всех. Вся команда стояла в нескольких шагах, запыхавшиеся, взъерошенные, испуганные. Хосок держался за бок — видимо, бежал быстрее всех, Чонгук тяжело дышал, и в его глаза блестели, Джин без обычной укладки, с растрёпанными волосами, смотрел с выражением, которого тот никогда раньше не видел на его лице, Намджун стоял чуть впереди, будто готовый в любой момент броситься наперерез. Юнги был последним — он стоял, опустив руки, и в его глазах была такая мука, что на секунду забыл о собственном страхе.

— Ты нас напугал, — сказал ореховый и его голос дрожал. — знатно напугал, чуть инфаркт не получил.

— Мы увидели тебя в окно, — добавил кролик, — бегущего в больничной одежде босиком. Мы... мы не знали, что думать.

— Хватит убегать, — тихо сказал хамелион. — пожалуйста.

В палату его возвращали всей командой, врач пожилой мужчина с усталым лицом отчитал и Чимина, и ребят, но когда он ушёл, в палате снова стало тихо. Ребята стояли вокруг, не садились — может, не решались. Блондин поджав пальцы и смотрел на свои босые ноги — испачканные.

— Мы должны тебе кое-что сказать, — начал Тэхён. — мы знаем. Ну, не всё, но нам рассказали — про прикосновения, про то, что тебе больно от гибридов и что ты сам...был гибридом.

— Есть, — поправил розоволосый и его голос был глухим, но твёрдым. — ты есть гибрид, не был. Это никуда не делось.

Чимин вздрогнул на последних словах, не смотрел на них, но слушал. Тихонько взявшей салфеткой вытерал свои ступни.

— Мы хотим извиниться, — продолжал одноклассник — за то, что отвернулись, что молчали, что строили догадки и верили слухам вместо того, чтобы спросить тебя напрямую. Ты столько раз говорил нам — «я не тот, кем кажусь», «мне больно», «я не знаю, кто я», а мы просто... не слышали или ни хотели слышать. Это наша вина. Моя вина.

— Наша, — твёрдо сказал ореховый. — всех.

— Моя особенно, — добавил розоволосый. — я...

— Подождите,— блондин поднял голову. — дайте мне сказать. Я тоже виноват. Перед вами и Юнги. — повернулся к нему, тот стоял ближе всех к изголовью — там же, где вчера стоял на коленях, не касаясь. Парень впервые за долгое время посмотрел уверенно ему прямо в глаза.

— Прости за те слова, я не должен был так говорить. Ты сказал мне... то, что сказал, а в ответ закричал, что думал. Это было неправильно, не имел это в виду. Вернее... я правда думал, что ты человек, не знал, что ты гибрид, а когда понял, меня накрыло потому что... — он запнулся, подбирая слова, — потому что ты мне тоже нравишься и понял, что каждое прикосновение будет приносить боль, просто... сломался, испугался того, что у нас никогда ничего не будет. Что не смогу просто взять тебя за руку и от этого страха закричал на тебя. Прости, ты не заслужил этого.

Юнги молчал, глаза блестели, но он не отводил взгляда. Он мог понять, ведь сам скрывал себя, уши под шапкой из-за чувствительности к звукам, хвост приматывал к ноге прятая в широких штанах.

— Тоже прошу прощения, — сказал он наконец. — за то, что коснулся тебя тогда, не знал что так выйдет. Чувствовал твой запах — странный, нечеловеческий, но и не гибридный до конца. Догадывался что-то не так, но не спросил. Так боялся, что ты меня оттолкнёшь, что решил действовать и сделал тебе больно.

— Ты не знал.

— Теперь знаю и больше никогда не прикоснусь к тебе без твоего разрешения. Никогда.

Блондин слабо улыбнулся — уголками губ, едва заметно. — Спасибо.

Повисла пауза, и в эту паузу вошёл Тэхён, сел на край стула — того самого, на котором всю ночь сидела мать друга.

— Чимин-а, — сказал он тихо. — Можно вопрос? — одноклассник кивнул уже предугадывая вопрос.

— Что с тобой случилось? В смысле... ты не обязан отвечать, но мы хотим понять. Если ты готов — расскажи, нет — мы подождём. Больше не будем давить, честное слово.

Парень долго молчал и смотрел на свои руки — на шрамы, на след от капельницы, на грязь под ногтями после побега. В палате было тихо, только монитор пикал — ровно, спокойно. Думал о том, сколько лет носил это в себе, как каждую ночь просыпался от кошмаров, как мать плакала в подушку, думая, что он не слышит, как он пытался утопить воспоминания в танце, в музыке, в молчании, что это никогда не помогало. До конца — никогда.  И ещё думал о шестерых подростках, которые сидели и стояли вокруг него, бежали за ним босиком по асфальту, опускались перед ним на колени и ждали.

— Это длинная история, — сказал он наконец. — и она... страшная. Вы уверены, что хотите это слышать?

— Мы уверены, — ответил за всех Намджун. — рассказывай столько, сколько сможешь. Мы выслушаем.

И Чимин начал свой рассказ.

Ему было одиннадцать, когда он решил стать нормальным. В тот день всё сошлось в одной точке — слишком много боли, слишком много слёз, слишком много лет одиночества. В школе его снова дразнили, доводили до слёз, дёргали за уши, пинали под партой. Он пришёл домой, разбитый, рыдающий, и хотел только одного — чтобы мама обняла его и сказала, что всё будет хорошо. Но мама была не в себе, в тот день она узнала — каким-то образом, через старых знакомых, — что отец Чимина давно мёртв, не пропал. Она выпила впервые за долгое время — много, слишком много. В тот вечер мальчик плакал, как обычно, жаловался, что его обижают, как устал, а мать место поддержки и ласки бросила фразу. Всего одну. «Как же ты меня достал». Это была усталость, опьянение и горе. Она не хотела этого говорить, каждый день потом просила прощения, до сих пор просит, но маленький ребенок этого не понял. Подумал: «Я ей надоел. Я — проблема. Если бы был нормальным, мама была бы счастлива». В тот же вечер к нему подошёл знакомый отца. Дядя Ом — так его называл мальчик. В один день Чимин расстроенный проговорился о своих переживания и тогда тот сказал: «Я могу тебе помочь, могу излечить тебя. Сделать нормальным. Человеком. Только маме пока не говори — это будет сюрприз». Он был врачем и как дурак, поплелся за ним, поверил. Мужчина наплел матери, чтобы она согласилась: «Я возьму его к себе на пару дней, а ты отдохни». Соён была слишком вымотана, чтобы спорить, а ребенок гибрид хотел стать нормальным. В операционной было холодно, очень холодно. Мальчик лежал на столе, а вокруг стояли трое. Двое в масках, один — дядя Ом. Смотрел на них и не узнавал его, глаза изменились, они были... гадкими. Все улыбались, все трое. Чимин испугался и начал просить отпустить, звать маму, но дядя Ом только усмехался и говорил: «Ты редкий, Чими. Чистый белый кот, как и твой отец. Таких почти не осталось, а за ваши уши и хвост дают очень много денег» и тогда мальчик понял, что это не лечение. Это пытка.

Они не делали нормальной анестезии, только что-то вкололи рядом с ушами и хвостом — местное, слабое, бесполезное, а потом начали резать.

На этом моменте ореховый зажмурился, а кролик прижал ладонь ко рту, хамелион стал белым как простыня — его кожа даже не пыталась подстраиваться, она просто выцвела от услышенного.

Он чувствовал всё, как скальпель входит в кожу и отрезает. Кричал в агонии от мучительной боли, двое держали за руки и ноги, а маленький гибрид кричал до хрипа, срывал глотку. Видел свои уши — они лежали на металлическом подносе, в крови, а потом хвост. Думал, это конец, что умрёт прямо там, от боли на этом проклятом операционном столе срези этого ужаса, но это был не конец.

В палате никто не издавал ни звука, розоволосый не мог сидеть, сжал кулаки так, что костяшки побелели, лицо было каменным, но глаза — они кричали.

Ему на спех зашили раны, а потом решили не останавливаться, похотливые мысли одолели ими и возжелали поиграться с мальчиком.

Каждый по очереди. Двое гибридов и дядя Ом насиловали его, как куклу. Когда отключался от боли, они приводили в чувство. Током или разрядами —  уже не помнит, в голове всё смешалось. Этот процесс помнил плохо, но когда засыпал — оно возвращается. Особенно ощущения.

Кролик все же всхлипнул, а хамелион отвернулся к окну. Джун стоял неподвижно, и его лицо побледнело, сжал руку Джина.

Гибрид пытался умереть, правда пытался, но мать нашла. Материнское чутьё — оно не обманывает. Дядя Ом ошибся только в одном: он привёл его в свою больницу. По камерам, по документам — она вычислила, двое из тех троих уже мертвы. Дядя Ом сидит.  После инцидента мальчик был в коме две недели, а когда очнулся, рядом была мама. Казалось, что всё позади, но после первого же прикосновения гибрида...его тело обожгло, как током. Они ходили по врачам, делали операции, водили к психиатрам, но лучше не становилось и тогда мать перестала мучить. Они просто... учились жить с этим. Домашнее обучение, переезды, тишина, а потом пришлось идти в старшую школу и что было там — знаете. Он замолчал и рассказ закончился.

Тишина стояла такая густая, что казалось, её можно потрогать.  Тихо плакал, не скрываясь. Тэхён сидел, вцепившись в край стула, и в его глазах стояли слёзы — он не вытирал их, просто позволял течь. Юнги не плакал, сидел, сжав руки в замок, и смотрел на блондина. Взгляд был тяжёлым, тёмным, но не осуждающим. Скорее — обещающим, как будто он мысленно давал клятву, которую никогда не нарушит. Он представить не мог, что тот пережил, никто ни мог.

— Я не могу поверить, — сказал наконец Тэхён, и его голос был хриплым. — я строил догадки  может: операция, травма, он скрывается, думал о многом, но такого... такого не мог представить.

— Никто не мог, — тихо сказал Джин. — такое невозможно представить.

— Я знаю, — Чимин опустил глаза. — не рассказывал никому, даже мама не знает всего, что они делали после, не мог произнести это вслух, но вы...ждали, слушали и я подумал: если не сейчас, то никогда.

Розоволосый медленно поднял руку и остановил её в нескольких сантиметрах от ладони. Не касаясь. Просто держа рядом.

— Я не могу взять тебя за руку, — сказал он тихо, почти шёпотом. — но здесь, видишь? Между нами воздух и это тоже прикосновение. Может, не такое, как у всех, но оно есть и оно никуда не денется.

Блондин уставился на узкую полоску воздуха между их пальцами. Что-то дрогнуло в груди — не боль, это было тёпло.

— Мне казалось, ты меня возненавидишь, — прошептал он — после того, что сказал тебе на поле.

— Мне казалось так же, — ответил розоволосый. — что ты возненавидишь меня за прикосновение, принесенную боль.

— Глупые, — вдруг сказал белка, и в его голосе сквозь слёзы пробилась прежняя теплота. — вы оба глупые и мы все глупые, потому что мы все думали, что знаем, а в итоге не знали ничего. Если бы спросили сразу...

— То ничего бы этого не было, — закончил кролик. — ни молчания, не буллинга, ни поля.

— Мы больше никогда не будем молчать, — сказал Джун, и его голос прозвучал как присяга. — Ты один из нас, Чимин, не потому что доказал или рассказал, а потому что был одним из нас с самого начала. Просто мы поняли это поздно.

— Мы хотим начать сначала, — сказал Джин. — если ты дашь нам шанс. Никаких догадок жа спиной, только правда и доверие, как должно было быть с первого дня.

Блондин поднял голову, шесть лиц смотрели на него — заплаканные, уставшие, но открытые. И впервые за бесконечно долгое время он не чувствовал ни страха, ни пустоты. Он чувствовал любовь, доверие.

— Я согласен, — сказал он. — начать сначала, но с одним условием.

— Каким?

— Если снова начну убегать догоните.

Розоволосый посмотрел на него, и уголки его губ дрогнули. — Договорились, мы всегда будем догонять, даже если ты убежишь на край света. Мы — команда.

«Сломанные крылья могут взлететь», — подумал блондин и впервые эта фраза не показалась ему чужой.

***

Врач — тот самый пожилой мужчина с усталым лицом, который отчитывал за побег, зашёл в палату через два дня после пробуждения. В руках у него была папка с результатами обследований, и выражение лица было задумчивым, но не мрачным.

— Мы обнаружили кое-что, — сказал он, присаживаясь на стул. Соён сидела у кровати, а сын полулежал, откинувшись на подушки. — когда вы поступили, у вас было кровотечение в местах старых послеоперационных рубцов. Мы сделали томографию и нашли небольшие фрагменты тканей, которые не были удалены полностью во время... той операции. Они воспалились и давали о себе знать при каждом сильном стрессе. Отсюда кровотечения и болевые реакции, мы можем это исправить. — он сделал паузу. — это маленькая операция, ничего общего с тем, что вы пережили. Мы удалим остаточные фрагменты, зачистим рубцы, и физическая составляющая боли уйдёт. Кровотечений больше не будет, электрических разрядов, о которых вы рассказывали тоже. По крайней мере, на физическом уровне.

Чимин переглянулся с матерью.

— Но? — спросил он, чувствуя, что врач что-то недоговаривает.

— Но остаётся психологический аспект. После операции рекомендую вам продолжать работу с психиатром, потому что боль, которую вы испытываете при прикосновениях гибридов, — она не только физическая. Это психосоматика, ваше тело помнит травму, оно ждёт боли и поэтому чувствует её. Это называется психогенная боль, разум провоцирует тело думать, что ему больно, хотя физической причины уже нет. Операция уберёт физические триггеры, но страх останется и с ним нужно будет работать.

Соён сжала руку сына.

— Мы согласны.

— Я тоже, если это поможет... хотя бы немного.

В тот же вечер он написал в общий чат — тот самый, который ребята создали ещё до всего, но в котором он никогда не писал сам.

«Завтра у меня небольшая операция. Врач сказал, что больше не будет кровотечений и разрядов, когда прикасаются. Надеюсь, буду рад, если пожелаете удачи. Не обязательно отвечать».

Ответы пришли мгновенно.

Хосок: «Ты чего вообще спрашиваешь?? КОНЕЧНО ЖЕЛАЕМ!!! Держись, мы с тобой!»

Чонгук: «Ты будешь в порядке. Ты сильный. Сильнее меня и это говорит крутой кролик, так что это факт».

Джин: «После операции с тебя совместный поход в кафе. Я лично прослежу, чтобы ты съел всё, что принесут».

Намджун: «Удачи, Чимин. Мы будем ждать».

Юнги: «Я буду в больнице, в коридоре. Ты даже не узнаешь, что я там, но я буду».

Тэхён: «Никаких побегов на этот раз. Если что — я снова тебя поймаю. Обещаю».

Блондин читал сообщения, и в груди разливалось тепло. Не обжигающее, не болезненное, а мягкое, как свет настольной лампы в тёмной комнате.

Операция прошла быстро, парня привезли в послеоперационную палату, и врач — тот же самый, с усталым лицом, но теперь с лёгкой улыбкой — сказал:

— Всё прошло успешно, рубцы чистые, ткани заживают, через пару дней сможете домой, но Чимин, — он присел рядом и заговорил серьёзно, без формальностей, — помните, что я сказал. Это не волшебная таблетка. Физически вы здоровы, но боль от прикосновений, которую испытываете, скорее всего, идёт отсюда, — он легонько коснулся своего виска. — Ваше тело помнит. Ваше сознание ждёт боли — и создаёт её. Вы не сумасшедший, не притворяетесь. Это реальная боль, но её источник теперь не в теле, а в памяти. В страхе. В травме. С этим можно справиться. Постепенно с помощью специалиста.

Блондин слушал и чувствовал странное облегчение — и одновременно ужас. Значит, всё это время он сам заставлял своё тело думать, что ему больно? Он сам? Но врач сказал «вы не сумасшедший» и он верил.

— Я буду работать над этим, — сказал он. —  устал бояться.

***

Жизнь начала налаживаться. Медленно, неуверенно, как первые шаги после долгой болезни — но начала.

Команда заняла первое место на соревнованиях. Чимин смог посмотреть финальную игру с трибуны, на этот раз не прячась в тени, а сидя ближе к площадке, потому что тогда игру перенесли. Когда BWCF вколотили решающий мяч в корзину, он вскочил на ноги и закричал вместе со всеми. Тэхён, пробегая мимо, заметил его и на бегу показал большой палец, а блондин показал в ответ.

Троих обидчиков отчислили, без громких разбирательств, без скандалов — просто в один день они перестали появляться в школе. Директор вызвал Чимина и его мать, выслушал и сказал коротко: «Этого больше не повторится». Игла буллинга, которая так долго впивалась ему в кожу, наконец была вырвана. Парень уже неделю был дома, мать взяла отпуск и почти не отходила от него, но по вечерам, когда все друзья расходились, он оставался один. В этот вечер в дверь позвонили, открыв её — на пороге стоял Юнги с пакетом в руках.

— Газировка и снеки, — сказал он. — как в тот раз.

— Ты пришёл ради этого?

— Нет. Я пришёл, потому что хотел тебя увидеть.

Блондин пропустил его внутрь, сидели на кухне, пили газировку из банок, и это было так обыденно — как будто они всегда так делали, будто не было ни поля, ни больницы, ни крика. Просто два человека на кухне, пьют газировку и молчат.

— Знаешь, — сказал Чимин, — когда ты ударил Хёнсу, подумал: «Вот, есть кто-то, кто меня защищает», а потом, в больнице понял: ты не просто защищаешь. Ты... ты рядом. Всегда. Даже когда я сам не знаю, что мне нужно.

Баскетболист поставил банку на стол.

— Я не умею красиво говорить, не Тэхён, но могу продолжать быть рядом. Если ты позволишь.

Чимин посмотрел на свою ладонь, лежащую на столе, потом на ладонь парня — в нескольких сантиметрах.

— Я позволяю Юнги.

Розоволосый как всегда, не коснулся, просто оставил ладонь там, где она была, но расстояние между ними стало ещё чуть-чуть меньше. Ребята приходили к нему каждый день. Они рассказывали о школе, о тренировках, о том, кто что сказал и кто во что вляпался.

— Я вчера на тренировке танцевал, — рассказывал Хосок, сидя на полу в комнате — прямо с мячом. Джун сказал, что это было «излишне экспрессивно».

— Это было похоже на брачный танец белки, — уточнил Джин, листая журнал.

— Эй! Во-первых, белки прекрасны! Во-вторых, это был хип-хоп!

— Хип-хоп восьмидесятых, может быть.

— Я тебя сейчас задушу. С любовью.

— Попробуй. У меня реакция хамелеона.

— У тебя реакция улитки!

— Улитки, между прочим, очень целеустремлённые существа.

— Ты сравнил себя с улиткой? Серьёзно?

Хамелион запустил в него подушкой, попав ему прямо в лицо, а потом его кожа на секунду стала под цвет дивана. Все расхохотались.

Чонгук снова стал Чонгуком. Он врывался в комнату с криком: «Смотрите, что я умею!» — и показывал какой-нибудь новый трюк с мячом, или с телефоном, или с собственным ухом, которое научился смешно дёргать.

— Я крутой, да? Скажите, что я крутой.

— Ты крутой, — хором отвечали все, и сиял.

Намджун и Джин признались друг другу в симпатии. Это случилось после одной из тренировок, в гараже, когда все уже разошлись, а они задержались — Джун помогал хамелиону собирать вещи. Никто не знает, кто сказал первое слово, но когда на следующий день они пришли, держась за руки, ореховый закричал: «Я знал! Всегда знал!» — и начал скакать по гаражу, пугая кролика. Хамелион покраснел, а Джун поправил очки и сказал: «Да, мы вместе. И это не тема для обсуждения на командном собрании», но тема всё равно обсуждалась. Ещё неделю.

Тэхён оставался собой— любопытным, озорным, немного сумасшедшим. Он мог задать вопрос в лоб, от которого все давились чаем, мог предложить план, от которого у Намджуна дёргался глаз, мог заявиться в гости без предупреждения и остаться до ночи. Но теперь блондин знал: за этим стоит не просто любопытство. За этим стоит желание, чтобы всем вокруг было хорошо, даже если для этого нужно перевернуть мир.

А Юнги...

Он стал другим или, может, он всегда был таким — просто прятал. Приходил к Чимину по вечерам и садился рядом, не касаясь. Разговаривал с ним тихо, без колючек, без сарказма. Иногда просто сидел и читал что-то в телефоне, пока тот дремал после психиатора, приносил термос с чаем и говорил: «Это ромашка, пей. Она помогает спать». Он никогда не настаивал, не давил, просто был рядом.

Однажды блондин проснулся и увидел, что парень спит прямо на стуле у его кровати, уронив голову на руки. Солнце падало на его лицо, и он вдруг подумал: «Какой же красивый» и не испугался этой мысли.

— Ты такой мягкий стал, — подколол его как-то Хосок. — прямо котёнок, а не Юнги.

— Заткнись, — ответил беззлобно.

— Мягкий, заботливый, милый.

— Я сказал. Заткнись.

— Он Чимину вчера сказал: «Ты сегодня красиво выглядишь, как цветок». Я слышал! Мин Юнги сказал человеку, что он выглядит, как цветочик. Добровольно!

— Это правда было? — кролик вылупил глаза.

Розоволосый натянул шапку глубже и пробормотал что-то неразборчивое, отчего команда загоготала. Блондин сидел на диване и смеялся вместе со всеми, немного краснея. Смеялся легко, без страха, без оглядки и от этого смеха внутри становилось ещё теплее.

Чимин перестал бояться. Нет, не сразу, ни вдруг. С каждым днём — с каждым разговором, с каждым визитом психиатра, с каждой маленькой победой — он чувствовал, как страх постепенно отступает. Как тело перестаёт сжиматься при приближении человека, как сердце перестаёт колотиться при звуке шагов.

Он начал выходить на прогулки — сначала с мамой, потом с ребятами, потом один. Снова слушал музыку в наушниках, и она стала той музыкой, а не просто шумом, смотрел в зеркало — и видел не оболочку, а себя. Своего. Живого.

Психиатр — спокойная женщина с тихим голосом, учила его разделять прошлое и настоящее. «Тогда — было опасно, — говорила она. — Сейчас вы в безопасности. Ваше тело должно научиться этому заново, дайте ему время. Маленькие шаги, не требуйте от себя слишком многого». Чимин делал шаги. Маленькие шаги.

Однажды он сидел на заброшенной площадке — той самой, где когда-то танцевал до упаду, а розоволосый говорил про звёзды. Они сидели рядом, молчали и смотрел на небо. Блондин смотрел на него, между ними было расстояние — сантиметров двадцать, не больше и воздух, который, как сказал Юнги, тоже прикосновение.

— Можно я попробую? — спросил он тихо. — парень повернулся не понимая его вопроса.

— Что попробуешь?

— Дай мне свою руку.

Баскетболист медленно, почти не дыша, протянул ладонь и положил её на скамейку между ними, в те самые двадцать сантиметров. Чимин смотрел на его пальцы — тонкие, длинные, красивые. Он мысленно сказал себе: «Я в безопасности. Это Юнги, он не сделает мне больно», а потом медленно, затаив дыхание, накрыл его ладонь своей.

Он ощущал маленькие покалывая, но по сравнению с прошлым это было пустяком, можно было сказать, даже приятным покалыванием. Он почувствовал тепло, живое, настоящее тепло человеческой руки. Никаких сильных разрядов, обжигающей боли. Только лёгкое покалывание в кончиках пальцев, может даже от легкого волнения.

Юнги не шевелился, смотрел на их руки, и в его глазах стояли слёзы.

— Больно? — прошептал он.

— Нет, — ответил и его голос дрогнул. — Совсем нет Юнги, только немного покалывает, но это не больно.

Он заплакал, но это были совсем другие слёзы. Не те, что на поле, в больнице. Это были слёзы облегчения. Слёзы человека, который думал, что никогда больше не сможет держать кого-то за руку и который ошибся.

Розоволосый не стал обнимать его, но так хотелось. Не стал придвигаться ближе, просто сидел и держал его за руку — легко, бережно, как величайшую драгоценность и этого было достаточно.

— Ты справился, — сказал он тихо. — ты смог, знал, что у тебя получится. Я всегда знал.

— Это только первый раз.

— Первый шаг самый важный, дальше будет легче.

Над заброшенной площадкой зажигались звёзды — те самые, ярче, чем в городе. Чимин поднял голову и посмотрел на них, а потом снова на их руки и улыбнулся.

Жизнь налаживалась. Не идеальная, не лёгкая — но настоящая. С друзьями, которые приходили и рассказывали глупые истории. С Юнги, который учился быть мягким, и с Чимином, который учился не бояться. С командой, которая носила гордое имя BWCF — Broken Wings Can Fly. Сломанные крылья могут взлететь.

И они взлетали. Вместе.