Падение

«Сломанные крылья могут взлететь», —Сказал он тихо, почти беззвучно.И каждый должен был умереть,Но выжил — странно, необъяснимо.Их было семеро. Семь пар глаз,Семь историй, семь ран на теле.Им говорили: «Таких, как вы, — не спас,Таких, как вы, — не терпят в этом мире»

Утро встретило его серым светом и головной болью, поднялся с кровати как автомат: умылся, переоделся, вышел из дома. В голове билась одна мысль: объясниться перед ребятами, перед Юнги. Сказать правду — всю, как есть, пусть осудят, пусть отвернутся навсегда, но он не хочет, чтобы они думали, что он их презирает, что он лицемер

Школа встретила его иначе, почувствовал это ещё в коридоре. Взгляды. Не такие, как раньше — любопытные, настороженные. Другие. Озлобленные. Осуждающие. Школьники перешёптывались, глядя на него в их глазах было что-то новое: презрение.

— Слышал, что он устроил? — донеслось слева.

— Да, Хосок рассказал кому-то, а те рассказали ещё...

— Он гибридам такое сказал, ты прикинь?

Чимин сжал зубы и пошёл быстрее, искал глазами Тэхёна или Юнги или кого угодно из команды, но их не было в коридоре. Только чужие лица. Чужие взгляды.

Первый удар пришёлся на втором уроке, комок бумаги прилетел в затылок. Он обернулся — сзади сидел парень из параллельного класса и ухмылялся, блондин промолчал и отвернулся. На третьем уроке — снова. Кто-то пнул его стул, кто-то прошептал «лицемер» прямо в ухо, когда учитель писал на доске. На четвёртом — пластиковую бутылку бросили так, что она ударила в плечо. Было больно, но он не издал ни звука, только стиснул зубы и продолжал смотреть в учебник.

Терпел, ждал перемены, чтобы найти ребят, поговорить, объяснить, но они не приходили. В столовой он наконец увидел их. Все шестеро сидели за своим обычным столом, но что-то было не так. Блондин подошёл ближе и замер.

Хосок сразу перестал улыбаться и сузив глаза смотрел на него, Чонгук отводил взгляд делая вид что не видит приближающего парня, Джин смотрел куда-то в сторону, его кожа была почти серой, Намджун сидел с каменным лицом не выражая эмоций, а Юнги не поднимал головы — его шапка была натянута ниже обычного, и он ковырял палочками в тарелке, не притрагиваясь к еде. И только Тэхён смотрел на него, в его глазах больше не было тепла. Была растерянность и что-то похожее на боль. Хотел встать — блондин видел это, но ореховый тронул его за руку, и друг остался на месте.

«Они тоже. Они тоже считают меня мерзким».

Чимин стоял посреди столовой, сжимая поднос, и чувствовал, как последние крохи надежды рассыпаются в прах. Ему хотелось крикнуть им: «Я не это имел в виду! Я вас не презираю! Я сам такой», но слова застряли в горле, потому что если бы хотели услышать — они бы подошли, спросили. Дали ему шанс, но они не подошли.

Блондие развернулся, чтобы уйти, и в этот момент его толкнули с большой силой. Не удержался на ногах и упал, поднос с грохотом покатился по кафелю. Перед ним стояли трое, два парня и девушка, парень узнал их — гибриды. У девушки были змеиные зрачки, у одного парня — чешуя на шее, у второго — длинные, как у летучей мыши, уши.

— Слышь, — сказал тот, что с чешуёй, присаживаясь на корточки. — это ты у нас людей от гибридов отличаешь?

— Я слышал, он кричал «я думал, ты человек», — добавила девушка, растягивая слова. — типа мы для него — второй сорт. Мусор.

Блондин поднял голову вскинув их раздраженным взглядом.

— Я не это имел в виду, а...

— Заткнись, — парень с ушами толкнул его ногой в плечо, заставляя снова упасть на колени. — мы с тобой в одной школе учимся, дышим одним воздухом. А ты нас за людей не считаешь?

— Он вообще странный, — девушка обошла его по кругу, как хищник. — раньше шарахался ото всех, а потом вдруг начал к команде лезть. Прикидывался хорошим, а сам...

Чешуйчатый взял с соседнего стола чей-то недопитый стакан шоколадного молока и, не говоря ни слова, вылил его на голову блондину. Густая, тёплая жидкость потекла по волосам, по лицу, пачкая школьную форму. В столовой кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал, а парень не пошевелился.

— Вот так, — девушка наклонилась к нему. — знай своё место, мусор. Людям ты не нужен, а для нас ты просто грязь.

Компашка ушла, а он остался стоять на коленях посреди столовой, в луже молока, с прилипшими ко лбу волосами. Подняв глаза увидел, что команда всё ещё сидит за столом. Кто-то из них смотрел, кто-то отвернулся, но никто не встал. Никто не подошёл.

Медленно, тяжело поднялся с пола, не стал вытираться и просто пошёл к выходу. Капли молока падали на кафель, оставляя дорожку.

Никто его не остановил.

***

Чимин пытался, правда пытался. Второй день после инцидента пришёл в школу с твёрдым намерением еще раз поговорить, объяснить. Внутри все еще верил, что команда даст ему шанс.

Тэхёна он заметил ещё на входе, тот стоял с ореховым и хамелионом у лестницы, и направился к ним, но белка — всегда весёлый, дружелюбный — вдруг взял шатена за локоть и что-то сказал, уводя его в сторону. Друг обернулся на мгновение, их взгляды встретились, но он не остановился. Просто отвёл глаза и ушёл.

«Ладно, может позже».

На перемене он искал кролика, тот обычно сидел в столовой, жевал булочку и громко обсуждал игровые новости с кем-нибудь из команды, но тот вскочил и ушел. Чувствовал на себе чужие взгляды — насмешливые, злые, осуждающие.

После уроков пошёл к спортзалу. Тренировка должна была вот-вот начаться, он не собирался заходить внутрь — просто хотел поймать их у входа, пока они не разбежались, но когда подошёл, дверь спортзала открылась не на тренировку. Из неё вышли Тэхён и Джун, оба с сумками через плечо, и направились к выходу из школы, где стоял микроавтобус.

— Вы куда? — спросил с нажеждой что ему скажут, догоняя их.

Друг обернулся, лицо его было усталым, но не злым — скорее, отстранённым.

— В Намсан, на тренировочную базу. У нас через пять дней соревнования, нужно усиленно готовиться, три дня будем там.

Блондин стоял, не зная, что сказать. Три дня. Три дня — это много. Три дня — это целая вечность, когда ты один.

— Я хотел поговорить, — сказал он. — Объяснить. Тогда с Юн...

— Мы знаем, — перебил Намджун, говорил спокойно, но в его голосе не было обычного тепла. — мы всё обсудили и решили, что нам нужно время. Нам всем и тебе, наверное, тоже.

— Я не хочу времени, хочу, чтобы вы выслушали.

— Мы выслушаем, — сказал шатен, и в его глазах что-то блеснуло — то ли сожаление, то ли сомнение. — когда вернёмся. Просто... дай нам пару дней и Юнги. Пожалуйста.

Он не дождался ответа, развернулся и пошёл к автобусу, а Джун — за ним. Парень остался стоять во дворе и смотрел, как микроавтобус выезжает за ворота. В окне мелькнул розовый проблеск — тот сидел у окна и смотрел куда-то вперёд, не оборачиваясь.

Чимин остался один.

В тот же день написал Тэ сообщение — длинное, сбивчивое, отчаянное. «Пожалуйста, дайте мне объяснить. Это не то, что вы подумали. Я не презираю Юнги, не презираю никого из вас. Всё сложнее. Пожалуйста, просто выслушайте». Сообщение осталось непрочитанным, день ждал ответа, еще день надеялся, а потом — перестал.

Школа сжималась вокруг него, как клетка, слухи о том, что случилось на поле, разлетелись еще больше — искажённые, раздутые, страшные. Кто-то говорил, что Чимин назвал гибридов грязными животными, кто-то — что он плюнул в лицо Юнги, а кто-то — что он признался, что ненавидит всех не-людей и хочет, чтобы их изолировали. Блондин не оправдывался. Кому? Кто бы ему поверил?

Команда уехала и в их отсутствие он стал мишенью. Его толкнули плечом в коридоре — сильно, до боли, так что врезался в шкафчики, обернулся, но вокруг было слишком много лиц, и все они смотрели в сторону, выкрикивали и писали оскарбления, в столовой не давали есть. Потом кто-то вылил остатки сока на его сумку и вещи, на физкультуре мяч трижды «случайно» прилетал ему в голову, и учитель делал вид, что не замечает. В другой день ему подставили подножку на лестнице, и он скатился на несколько ступенек, больно ударившись локтем, в шкафчике лежала записка с одним словом: «Убирайся». Каждый раз он получал ушибы и синики, которые старательно прятал под одеждой, не давал обидчикам отпор, потому что привык терпеть. Перестал заходить в столовую, есть всё равно не хотелось, ходить на переменах по коридорам — сидел в классе, уткнувшись в учебник, которого не читал, ни смотреть на людей. Их лица слились в одну серую массу — не добрую, не злую, просто чужую.

Каждый вечер возвращался домой, и мать смотрела на него с тревогой, но он говорил: «Всё нормально» и уходил в свою комнату, сидел там до ночи, глядя на старые фигурки аниме-героев. Они были его единственной компанией, не задавали вопросов, не отводили глаз, не уезжали.

«Надо просто потерпеть, — говорил он себе. — они вернутся, может тогда...»

На третий день он перестал в это верить, понял: команды больше нет. Для него — нет, сам всё разрушил — своим криком, своей неспособностью сказать правду, своей трусостью. Они хотели помочь, Тэхён пришёл к нему домой, сидел в его комнате, рассказывал о сломанных крыльях. Юнги защитил его от Хёнсу, Чонгук говорил на набережной, все пытались быть рядом, он — оттолкнул их. Одним словом. Одним криком.

«Я думал, ты человек».

Помнил лицо розоволосого в тот момент — как оно изменилось, как в глазах погасло всё тепло. Помнил, как команда смотрела на него и знал: он заслужил это. Их молчание, отъезд, всё, что происходило теперь. Перестал пытаться, просто шёл в школу, получал свою порцию тычков и смешков, возвращался домой и ложился на кровать, глядя в потолок. Дни сливались в один бесконечный серый коридор, в котором не было ни выхода, ни поворотов. Только шаги. Только удары. Только тишина.

***

Тэхён шёл в столовую путём — через коридор у спортзала, где было меньше народу. Команда вернулась из Намсана сегодня днем и он всё ещё не мог привыкнуть к школьному шуму после трёх дней интенсивных тренировок, там было тихо и легко, не нужно было думать о том, что ты оставил позади.

Проходя мимо медкабинета, он бросил случайный взгляд в приоткрытую дверь и замер, Чимин сидел на кушетке, опустив голову. Медсестра — пожилая женщина с усталыми глазами — осторожно протирала ваткой его разбитую губу. На скуле у парня наливался тёмно-фиолетовый синяк, рубашка была порвана у воротника, на руках — ссадины.

— Опять? — тихо спросила медсестра. — Четвёртый раз уже, ты можешь сказать мне, кто это делает. — она ждала ответа, но школьник продолжал молчать, он не видел смысла объесняться, это ничего не изменит.

— Я просто упал, — сказал совмем глухо. — на лестнице, неуклюжий.

Медсестра тяжело вздохнула, шатен стоял в дверях, не в силах пошевелиться. Четвёртый раз, пока они были в Намсане — тренировались, смеялись, отрабатывали броски, — его избивали. Каждый день, а он просто сидел и говорил: «Я упал».

В груди что-то оборвалось, отступил от двери и прислонился к стене. Шатен думал о том, как уезжал практически четыре дня дня назад. Как блондин стоял во дворе и смотрел на автобус. Как искренне говорил: «Я хотел объяснить», а получил: «Нам нужно время». Думал, что время лечит, но ошибался. Время не лечит, просто проходит, а раны остаются.

— Тэхён? — голос Хосока раздался откуда-то сбоку. Парень подошёл, заметив лицо друга и тут же напрягся. — Что случилось?

Тот молча кивнул на дверь медкабинета и белка заглянул внутрь мельком и побледнел.

— Это... его?

— Четвёртый раз, пока нас не было. Четвёртый раз.

Ореховый схватился за дверной косяк, веснушки начали проступили на побелевшем лице.

— Мы должны...

— Да. Собирай всех в гараж. Сейчас.

— До соревнований почти два дня, — Намджун разложил на столе распечатку турнирной сетки. — мы хорошо поработали в Намсане. Схема та же.

Он говорил ровно, спокойно, но чувствовал: что-то не так. Команда сидела в гараже — все на своих обычных местах, — воздух был густым и напряжённым. Тэхён стоял у стены, скрестив руки, и молчал, Хосок сидел рядом с ним и иногда поглаживал по пояснице приободряя, Чонгук крутил в руках незажжённую лампочку, Джин разглядывал свои ногти, но было видно, что мысли его далеко, а Юнги — у пианино, как всегда, но не притрагивался к клавишам.

— Тэхён, — Джун отложил распечатку, — ты что-то хотел сказать?

Парень отлепился от стены и осмотрел всех взглядом, выдохнув начал говорить.

— Я видел сегодня Чимина...в медкабинете.

Имя повисло в воздухе, розоволосый замер, кролик перестал крутить лампочку.

— У него разбита губа, синяк на лице и ссадины на руках. Медсестра сказала, что он приходит уже четвёртый раз.

— Четвёртый? — голос кролика дрогнул.

— Да, пока нас не было, его избивали. Каждый день в этой школе, а мы были в Намсане и делали вид, что проблемы не существует.

Хосок сжал кулаки и сквозь зубы проговорил.

— Он пытался с нами поговорить, — тихо сказал. — два дня подряд видел его в коридоре, шёл к нам, а я уводил Тэхёна в другую сторону. Думал потом, когда будем готовы, но теперь понимаю: мы никогда не будем готовы. Готовность — это не состояние, а выбор и мы не сделали. Мы не думали, что...

— Мы не думали, — перебил шатен. — в этом и проблема. Не думали, обиделись, струсили, решили, что он нас оскорбил. Поставили свою гордость выше его жизни, а он в это время сидел здесь и получал по лицу, за то, что сказал неправильные слова, за то, что не смог объяснить.

— Я видел его, — тихо сказал хамелион, — в коридоре, за день до отъезда. Он искал нас, а я сделал вид, что не заметил. Просто прошёл мимо, он стоял и смотрел мне вслед, чувствовал его взгляд, но не обернулся.

— Я тоже, — прошептал кролик — он как то подошел ко мне в столовой, а я взял поднос и пересел за другой стол, не хотел с ним говорить. Думал он обидел Юнги и предал нас, а теперь... теперь не знаю, что думать.

Розоволосый молчал, все ждали, что он скажет, но тот сидел у пианино, опустив голову, и руки лежали на коленях.

— Я не обернулся, — сказал он наконец. — в автобусе, сидел у окна и видел его. Он стоял во дворе и смотрел на нас, на меня. Знал его лицо и не обернулся, специально смотрел вперёд, потому что... — он запнулся. — потому что мне было больно. Он сказал мне те слова, и было так больно, что решил: пусть ему тоже будет больно. Пусть постоит. Пусть подумает, — поднял голову и его глаза блестели. — но я не думал, что будет так, не думал, что кто-то будет его бить. Хотел, чтобы он почувствовал то же, что и я. Одиночество. И теперь... теперь понимаю, что он чувствовал всё время, ещё до меня, ещё до нас, а я только добавил. — парень закрыл лицо ладонями, чтобы команда не увидела его стекающих слез. — простите, простите меня, я должен был остаться, поговорить с ним, должен был... я так виноват.

В гараже стало тихо, так тихо, что было слышно, как ветер шуршит листьями за дверью, трудное дыхание каждого в помещении.

— Мы все виноваты, — сказал Джун. — не только ты, мы все видели, что ему плохо, и ничего не сделали. Мы все слышали те слова на поле и решили, что он — враг. Он просто человек, которому больно и кричал об этом с самого начала, а мы не слышали.

— Мы должны пойти к нему, — сказал Хосок. — должны извиниться и спросить, что случилось на самом деле.

— А если он нас не простит? — спросил Чонгук. — если он больше не захочет нас видеть?

— Это его право, — сказал Джин. — но мы хотя бы попытаемся, хотя бы сделаем то, что должны были сделать давно.

Тэхён кивнул.

— Пойдем все вместе. Мы больше не оставим его одного.

Шестеро подростков, которые называли себя командой «Сломанные крылья могут взлететь». Они пойдут к тому, чьи крылья, возможно, были сломаны раньше, чем они все родились и они не знали, что скажут, не знали, простит ли он их, но они знали одно: они больше не отвернутся.

***

Дни превратились в серую массу, где утро не отличалось от вечера, а вечер — от ночи. Блондин просыпался, но не чувствовал себя отдохнувшим. Ел, но не чувствовал вкуса, шёл в школу, но не чувствовал дороги, всё происходило как будто с кем-то другим, а он просто смотрел со стороны — безучастный зритель собственной жизни. Он больше не танцевал. Музыка в наушниках стала просто шумом — набором звуков, которые не проникали внутрь. Раньше ритм помогал выплеснуть боль, но она стала такой огромной, что никакой танец не мог её вместить. Пробовал — пару раз приходил на заброшенную площадку, вставлял наушники, закрывал глаза, но тело не слушалось, было чужим. Деревянным. Мёртвым.

Зеркало в ванной он заклеил старым плакатом, не хотел видеть своё отражение, не хотел видеть эти глаза — пустые, как у рыбы на прилавке, не хотел видеть синяки, которые теперь почти не сходили — одни желтели, другие наливались свежей синевой, не хотел видеть человека, которым он стал. Вернее — оболочку, которая когда-то была человеком. Каждый день он проигрывал, каждое утро он давал себе слово: сегодня не сломаюсь и каждый вечер понимал, что проиграл снова. Он пытался бороться — с собой, с ними, с этой бесконечной серостью внутри, но сил не осталось, даже злость ушла, даже страх. Осталось только одно: глухое, вязкое, всепоглощающее чувство, что это никогда не кончится. Что это и есть его жизнь. Навсегда.

Спортивная площадка гудела, сегодня была товарищеская игра между несколькими классами — не официальные соревнования, но достаточно важное событие, чтобы собрать почти всю школу. Ученики толпились вдоль поля, шумели, обсуждали ставки на победителя. Солнце светило ярко, слишком ярко для того, что должно было случиться.

Блондин стоял в стороне, у дальнего края поля, не хотел здесь находиться, но учитель физкультуры заставил всех присутствовать — «для командного духа». Командный дух. Смешно. У него не было команды, не было ничего.

— Эй, уродец!

Не обернулся, знал этот голос. Догём — тот самый чешуйчатый гибрид, который вылил на него молоко в столовой. Рядом с ним, как всегда, были двое: девушка со змеиными зрачками и второй парень с ушами летучей мыши.

— Смотрите, кто тут, — Догём подошёл вплотную, и его губы растянулись в ухмылке. В руке он держал телефон, и камера уже была включена. — дашь нам эксклюзивное интервью? Ты же у нас теперь звезда, столько внимания обзавидуешься.

Блондин молчал, смотрел куда-то мимо, в поле, где ученики готовились к стартовому свистку, в самой дали заметил знакомую яркую клопну волос.

— Как тебе живётся во всешкольном внимании? — поднёс телефон ближе, ловя его лицо. — Приятно или уже привык?

Не отвечал, что тут ответишь? Любые слова сделают только хуже., сжал пальцы в кулак — просто чтобы чувствовать хоть что-то, хоть какую-то опору в этом теле, которое давно перестало ему принадлежать.

— Молчит, — девушка картинно надула губы. — так не пойдёт. Интервью — это диалог. Давай поговорим, расскажи нам, каково это быть всеобщим посмешищем. Ты же уже профи.

— Давай, не стесняйся, — второй парень ткнул его пальцем в плечо раз, другой. — скажи что-нибудь, ты же умеешь кричать. Мы слышали, как ты орал тогда на поле. Ну же, порадуй зрителей.

Сжатые пальцы побелели от напряжения его касаний, разряды боли пробежали по коже, кто-то из толпы учеников заметил происходящее и тоже поднял телефон — снимать. Ещё один. Ещё. Людям было интересно, всегда интересно смотреть на того, кто ниже тебя по статусу. Это даёт ощущение, что ты в безопасности, что это происходит не с тобой.

— Ладно, — Догём выключил камеру и усмехнулся. — не хочешь говорить не надо. Я тебя и так сниму и выложу в соцсети, чтобы все знали ничтожество в лицо. Может, хоть тогда ты прославишься по-настоящему.

Вот оно, что-то внутри Чимина щёлкнуло. Не гнев — он остался где-то далеко, за серой пеленой дней. Это было другое, словно лопнула последняя нить, которая удерживала его над пропастью. Словно нажали на выключатель, и тьма, которую он так долго сдерживал, хлынула наружу.

Он ударил.

Кулак врезался в лицо Догёма с такой силой, что телефон вылетел из его руки и упал в траву. Чешуйчатый пошатнулся, схватился за нос, но блондин уже бил снова — второй удар, в челюсть. Третий — ногой в живот, заставляя парня упасть на спину.

Боль от касаний отдавалась четко, колко, нарастающим током. Переступив сел на него сверху и начал бить. Без остановки. Без мыслей. Без контроля.

— Эй! — второй парень налетел на него сбоку, скинул на траву. — Какого хрена? Ты что творишь?

Догём, прижимая ладонь к разбитому лицу, смотрел с дикой смесью боли и изумления.

— Ты... ты, мразь... как посмел поднять на меня руку?

Чимин не слышал его, встал медленно, как марионетка, которую дёргают за нитки — и направился снова к нему не чувствую кричащего тела, боль не имела значения по сравнению с ненавестью. Второй парень попытался преградить ему путь, но блондин сделал обманное движение в лицо, а сам ударил ногой по сгибу колена. Парень рухнул на одно колено, и в ту же секунду получил в лицо с разворота ногу ему. Глухой звук удара и тело обмякло, повалилось на траву. Теперь у него не было преграды чтобы добить Догема, тот увидев его шаги в панике начал отползать и звать на помощь.

— Замолчи. — равнодушно плюнув, присев удар прошел по его челюсти, парень потерял сознание. Девушка отшатнулась, прижав ладонь ко рту.

— Псих... — выдохнула она и попятилась к толпе. — Он псих!

Толпа замерла. Все смотрели на него — на Чимина, который стоял над двумя поверженными телами, тяжело дыша. На его руках была кровь — чужая, не его. Подняв голову и обвёл взглядом лица. Ученики. Учитель где-то вдалеке. Команда — он заметил их краем глаза, застывших не далеко от всех. Все смотрели на него так, будто он сейчас достанет нож и начнёт резать всех подряд. И тут улыбка сама выползла на его лицо. Медленно, осколками, как трещина по стеклу становилась все больше и больше. Она не была весёлой, была страшной, потом он громко засмеялся. Смех вырвался из горла — безумный, истошный, лающий. Скорее не смех, а судорога. Запрокинул голову и хохотал, глядя в равнодушное голубое небо, и этот звук был хуже любого крика, потому что так смеются только те, у кого внутри всё уже умерло.

Смех оборвался так же резко, как начался и перешёл в крик.

— Да сколько можно!? — голос сорвался, он рвал связки, не жалел себя. — как же вы меня задолбали! Все! Вы все! — Он крутился на месте, глядя в толпу, и его лицо было мокрым, то ли от слёз, то ли от крови, он уже не различал. — я устал! терпеть... сколько раз я это слышкал? "потерпи, Чимин, потерпи еще немного"? А сколько? Сколько лет?! я только и делал, что терпел! Всю жизнь с детства, что изменилось?! — Он схватился за голову, запустил пальцы в волосы. — я ждал! Я надеялся! Годами думал "может, станет легче, может, хоть кто то поймет", но все напрастно!

— Чимин.

Голос раздался из толпы — женский, срывающийся. Обернулся и увидел мать, она бежала к нему через поле, расталкивая учеников. Её лицо было залито слезами, волосы растрепались. Приехала в школу поговорить с директором — о его состоянии, отметках, о том, что он перестал ей отвечать по вечерам и услышала крик. Крик сына.

— Чимин, сынок... пожалуйста... — хотела подойти, но он выставил руку вперёд и закричал снова — ещё громче, ещё отчаяннее:

— Не трогай меня. Не смейте! Никто не смеет меня трогать.

Соён замерла на месте, а рука, протянутая к сыну, дрожала в воздухе.

— Мне больно... — голос упал, сломался, стал тихим и страшным. — мне больно от каждого прикосновения. Может, скоро и от твоих касаний мне будет больно, мам. От всех ваших касаний мне больно. Я... я не хочу терпеть. Больше не могу.

Он закрыл уши ладонями и начал оседать на траву, колени подогнулись, и он рухнул, как подкошенный. Его тело сотрясали рыдания — беззвучные, страшные, выворачивающие наизнанку. По вискам, по лбу текли тоненькие струйки крови — старая травма, которая никогда не заживала, снова пошатнулась от напряжения. Кровь смешивалась со слезами, капала на траву, а он всё плакал и плакал, не в силах остановиться. Слишком много. Слишком много всего скопилось внутри за это время — нет, за эти годы. Он был совсем один, даже когда рядом были люди, был один. Даже когда они пытались помочь — был один, потому что никто не знал. Никто не чувствовал того, что чувствовал он. Никто не жил в этом теле — изломанном, искалеченном, преданном.

— Не терпи, — голос матери прорвался сквозь пелену. Она стояла в нескольких шагах, не решаясь подойти, но и не уходя. — прошу тебя, не терпи больше. Кричи, говори каждый раз, когда больно кричи. Только прости меня. Прости, что заставляла тебя терпеть. Прости, что не слышала, просто... умоляю... дай мне обнять тебя. Пожалуйста.

Женщина рыдала, не скрываясь, и её плечи тряслись, сделала маленький шаг вперёд, ещё один. Маленькими, осторожными шагами, как к раненому зверю. Блондин вздрогнул и попытался встать, но ноги подкосились, перед глазами всё плыло. Разряды боли — уже не физической, а какой-то глубинной, клеточной — охватили его тело, перестал чувствовать пальцы, чувствовать холод травы под коленями. А потом — темнота и странное, почти невесомое чувство. Расслабленность. Как будто тело наконец сдалось и перестало сражаться. Было почти спокойно, почти хорошо. Он падал, но падение было медленным, как сквозь воду и где-то на краю сознания билась последняя мысль — не страх, не боль, не отчаяние. Что-то другое.

«Может, теперь перестанет болеть».

Трава приняла его мягко, кровь из ран на висках текла тонкими струйками, впитываясь в землю. Толпа вокруг стояла в мёртвой тишине и только мать, рухнув на колени рядом с ним, кричала и звала на помощь, но её голос доносился до сына уже откуда-то издалека, как сквозь толщу воды.

А потом — ничего.

Они видели всё. Тэхён стоял на другом конце поля, сжимая в руках баскетбольный мяч, который так и не попал в кольцо. Игра остановилась — да и кому теперь было дело до игры? Вся школа замерла, глядя на то, как один парень, загнанный в угол собственной жизнью, разбивается на куски прямо у них на глазах.

Рядом стоял Хосок, лицо побелело, веснушки проступили резче обычного, не дышал, а Чонгук вцепился в его рукав так, что костяшки побелели. Джин стоял чуть поодаль, и его кожа, всегда подстраивавшаяся под окружение, сейчас была пепельно-серой — он даже не пытался это контролировать, Намджун смотрел, не моргая, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей, щупав руку хамелиона он сжал её в своей.

Юнги стоял ближе всех к полю, сделал несколько шагов вперёд, ещё когда Чимин только начал кричать, а теперь стоял как вкопанный. Его шапка сползла набок, уши, обычно спрятанные, были приоткрыты — но он этого даже не замечал. Всё его внимание было приковано к одной хрупкой на вид фигуре.

— Мне больно от каждого прикосновения... — донёсся до них сорванный, хриплый голос. — может, скоро и от твоих касаний мне будет больно, мам. От всех ваших касаний мне больно.

Розоволосый зажмурился, перед глазами вспыхнуло: признание, его пальцы касаются щеки, руки блондина и тот кричит. Не от гнева — от боли, он кричал от боли, а подумал, что его презирают.

— Господи, — прошептал ореховый, и его голос дрогнул. — Господи, что мы наделали.

Блондин оседал на траву, тело сотрясали рыдания, кровь текла по вискам — рощоволосый заметил это и почувствовал, как внутри всё холодеет. Откуда кровь? Почему из головы?

— Он говорил, — голос Тэхёна прозвучал глухо, как из-под земли. — говорил с самого начала, каждым своим жестом, своим страхом. «Я не тот, кем кажусь». «Не знаю, кто я». «Мне больно от прикосновений», кричал об этом, а мы...

— Мы не слышали, — закончил за него хамелион, голос был пустым, без сарказма, без привычной иронии. Просто констатация факта.

— Нет, — медленно покачал головой. — мы не хотели слышать. Это разное и посмотрите что стало. — указал на поле, на мать рыдающую над телом сына, на кровь, смешавшуюся со слезами, на толпу учеников, которые наконец начали расходиться, опустив головы. Кто-то прятал телефон — стыдно стало снимать, кто-то шёл молча, глядя под ноги. Учителя бежали через поле, расталкивая тех, кто ещё стоял, а на траве лежал человек, которого называли другом — и которого бросили.

— Я ничего не сделал, — вдруг сказал Чонгук, голос сорвался, он всхлипнул по-детски, совсем не как крутой баскетболист. — когда его толкнули в столовой, хотел встать, но не сделал этого. Думал он сам виноват, может заслужил. Как я мог так думать? —закрыл лицо ладонями и разрыдался, орнховый обнял его за плечи, но сам едва держался.

— Мы все так думали, — сказал Джун, голос звучал ровно, но в нём была такая тяжесть, что каждое слово падало как камень. — мы судили его не спросив, не выслушав. Он пытался подойти к нам — сколько раз? Четыре? Пять? А мы отворачивались, команда которая поклялась, что никто больше не будет один. Мы оставили его одного.

— Я должен был... — Юнги осёкся, всё ещё смотрел на поле, на неподвижное тело, на мать, которая склонилась над сыном. Его уши дрожали — не от холода, от напряжения и звука. — это я, из-за меня всё началось. Если бы не признался ему тогда, не коснулся его, не подумал, что он меня презирает. Если бы я просто спросил...

— Юнги, — Тэхён шагнул к нему.

— Нет, — резко повернулся, и его глаза горели. — ты не понимаешь, не понимаешь, что чувствую. Я признался ему, сказал, что он мне нравится, а он... ему было больно от моего прикосновения. Я сделал ему больно, а потом подумал, что он лицемер. Всё это время ему было больно, а я...— парень не договорил, голос сорвался, и он отвернулся, пряча лицо, плечи дрожали. Тэхен никогда не видел его таким плачущим, никто не видел.

— Мы можем стоять здесь и винить себя, — сказал Джин тихо, — а можем пойти за ним, в больницу и быть там, когда он очнётся.

— Если очнётся, — прошептал кролик и тут же зажмурился, будто от удара и белка встряхнул его за плечи:

— Не смей, не смей так говорить. Он очнётся и мы будем там. Мы все.

— А если он не захочет нас видеть? — спросил Намджун. — если мы для него просто ещё одни люди, которые его предали?

Шатен посмотрел на поле. Санитары уже бежали с носилками, мать друга шла рядом, не отпуская его безжизненную руку.

— Тогда мы будем рядом всё равно, даже если он нас прогонит, если он нас возненавидит, потому что мы виноваты и он — один из нас, даже если сам в это не верит. Мы должны хотя бы попытаться.

Розоволосый вытер лицо рукавом и поднял голову, глаза ещё блестели, но в них появилось что-то новое. Решимость.

— Я не уйду, больше никуда не уйду. Даже если он меня оттолкнёт, если ему будет больно от одного моего вида. Я буду рядом, всю жизнь, если понадобится.

— Тогда идём, — сказал Тэхён. — прямо сейчас в больницу. Мы не знаем, что будет дальше, но знаем, что мы — команда и команда своих не бросает. Даже когда они падают, особенно когда они падают. Не повторим таких ошибок.

И они пошли. Все шестеро, через опустевшее поле, мимо разбросанных мячей и забытых телефонов, мимо лужи шоколадного молока, втоптанного в траву, шли молча, быстро, не глядя друг на друга — но плечом к плечу.

Каждый думал о своём и каждый знал: назад дороги нет. Случилось то, что нельзя исправить простым «прости», но можно хотя бы попытаться.