Совпадение

Тридцать первое декабря началось для Адель с ощущения странного предвкушения, которое она изо всех сил пыталась скрыть.

Мать проснулась и весь дом сразу наполнился звуками предпраздничной суеты: шкворчанием сковородки, стуком ножа о разделочную доску, включённым на кухне телевизором, где какой-то канал крутил новогодние передачи с ярко наряженными ведущими и бесконечным потоком мишурных шуток.

— Адель, иди сюда, поможешь мне с салатом, — позвала мать относительно спокойным тоном, что означало перемирие.

Адель вышла на кухню в старой домашней футболке, с растрёпанными после сна волосами, и застала мать за разделкой варёной картошки для оливье.

— Режь огурцы, — сказала женщина, кивая на разделочную доску рядом с собой. — Только не такими кусками, как в прошлый раз, мелко.

Шайбакова молча взяла нож и встала рядом, несколько минут они работали в тишине.

— Как в школе дела? — спросила мать неожиданно, не отрываясь от своего занятия. Вопрос прозвучал так буднично, что Адель поначалу даже не поняла его значимости.

Она замерла с ножом в одной руке и огурцом в другой, пытаясь расшифровать подтекст.

— Нормально, — осторожно ответила Адель, не понимая, к чему клонит этот вопрос после стольких дней молчания на любую тему, хоть отдалённо связанную со школьной жизнью.

— Каникулы теперь до какого числа?

— До одиннадцатого.

— Хорошо, — кивнула женщина.

Хотя в коротком «хорошо» не было ничего особенного, Адель всё равно почувствовала, как мышцы расслабляются, будто разговор (перекидка фраз) о вещах насущных на мгновение вернул им ту привычную, довоенную, если можно так сказать, близость, которая существовала прежде.

— Мам, — сказала она вдруг, поддавшись внезапному порыву. — Я не хотела делать тебе больно специально.

Анисья Кирилловна замерла с ножом в руке, глядя на разделочную доску, но не двигаясь дальше. Пауза затянулась, и Адель уже пожалела, что вообще открыла рот, но...

— Я знаю, — ответила женщина, наконец, тихо. — Просто мне нужно время, Адель. Это не то, к чему привыкаешь за несколько дней.

— Понимаю.

— Давай сегодня хотя бы не будем об этом, — сказала с умоляющей ноткой. — Один вечер. Встретим Новый год, как обычно, как семья.

— Хорошо.

В этот момент Адель почти забыла — на несколько секунд, но забыла — о плане, который вынашивала уже вторые сутки, о такси, которое собиралась вызвать в час ночи, о гараже, где её будет ждать Вика с целой компанией друзей. Почти забыла, но не совсем, и это «не совсем» жгло где-то на дне сознания, как маленький уголёк, который она старательно прятала от матери, продолжая резать огурцы мелкими аккуратными кубиками.

День тянулся долго — и так всегда, когда ждёшь одного, а делаешь другое. Мать с дочерью вместе накрывали на стол: Адель достала из шкафа парадный сервиз, которым пользовались только раз в году, на Новый год, и который всё остальное время пылился за стеклом, как музейный экспонат. Расставила тарелки, разложила вилки и ножи, поправила салфетки.

Мать включила музыку — старые новогодние песни на каком-то ретро-радио, под которые она всегда убиралась в этот день, и в квартире постепенно установилась праздничная атмосфера, которую Адель помнила ещё с детства. С тех давних лет, когда отец ещё жил с ними, и Новый год был по-настоящему семейным торжеством, с ёлкой до потолка, с горой подарков, с запахом мандаринов и шоколадных конфет. Теперь всё было скромнее — маленькая искусственная ёлка на журнальном столике, те же самые немного облезшие игрушки, что и десять лет назад, и тихий ритуал на двоих вместо шумного застолья. Но Адель всё равно чувствовала — это её семья.

В десять вечера они сели смотреть телевизор. Там шёл новогодний концерт — всё те же лица, что и десять лет назад, всё те же песни, только исполнители постарели, а причёски у них стали другие. Мать устроилась на диване с пледом на коленях и бокалом апельсинового сока, который потом собиралась заменить на шампанское. Она выглядела по-настоящему расслабленной, и Адель, глядя на неё, чувствовала, как в груди что-то щемит. Что-то среднее между нежностью и чувством вины.

— Помнишь, как в детстве ты наряжалась Снегурочкой? — спросила Анисья Кирилловна вдруг, глядя на экран, но явно думая о чём-то своём. — У тебя был костюм с блестящей юбкой, и в нём ты бегала по всей квартире, требуя, чтобы все звали тебя исключительно Снегурочкой, а не Адель.

— Не помню, — призналась Шайбакова, хотя что-то смутное действительно шевельнулось в памяти при этих словах.

— Тебе было лет пять, — мать улыбнулась своим воспоминаниям. — Отец тогда ещё... — она осеклась, не договорив, и тут по её лицу пробежала тень, но она быстро справилась с собой, вернулась к экрану. — В общем, было весело.

Адель промолчала, чувствуя, как в груди сжимается что-то одновременно тёплое и болезненное — ностальгия по временам, которые она сама почти не помнила, но которые, судя по интонации матери, были по-настоящему счастливыми, до того как всё развалилось.

Ближе к полуночи они обе перебрались за стол. Анисья Кирилловна разлила шампанское по двум высоким бокалам. Телевизор показывал бой курантов — сначала президентское обращение, ничего не значащие слова о трудностях и достижениях, потом отсчёт, огромные красные цифры на фоне Кремлёвской башни, а следом — бой, знакомый с детства звон, отсчитывающий последние секунды старого года.

— С Новым годом, — сказала мать, поднимая бокал. — С Новым годом, дочка.

— С Новым годом, мам, — ответила Адель, чокаясь с ней.

Выпили шампанское, мать, как и предполагала Адель, сразу же начала клевать носом — сказывалась не только усталость от предпраздничных хлопот, но расслабленность, которая наступает после разрешения долгого напряжения, после того, как самый тяжёлый разговор в семье, наконец, состоялся и был пусть не полностью, но хотя бы частично пережит.

— Пойду прилягу, — сказала женщина, вставая из-за стола и покачиваясь чуть больше, чем это было бы объяснимо одним бокалом шампанского. — Ты тоже не засиживайся, ложись пораньше.

— Хорошо.

Мать поцеловала Адель в макушку и ушла в свою спальню, оставляя дочь одну за праздничным столом, среди остатков оливье и мандариновых корок.

Шайбакова дождалась, пока за дверью спальни установится тишина, а потом, убедившись, что мать действительно уснула, метнулась в свою комнату, чтобы переодеться.

Заказ такси она сделала ещё за полчаса до этого, пока мать досматривала концерт, заранее продумала маршрут, чтобы машина ждала её не у самого подъезда, а чуть дальше, за углом дома, там, где не было видно из окна спальни. Выскользнула она так же осторожно, как и в прошлый раз, когда бежала на встречу с Викой во двор. Дверь открывала медленно, по миллиметру, чтобы не скрипнула. Ключ в замке повернула уже на лестничной клетке. Спустилась на лифте, хотя обычно ходила пешком, боялась, что звук шагов по лестнице разбудит соседей, а те, в свою очередь, мать. Паранойя? Возможно, но лучше перестраховаться.

Оказавшись на улице, она вдохнула полной грудью морозный воздух — и тут же закашлялась, потому что воздух был не просто морозный, а пропитанный запахом петард, фейерверков и сигаретного дыма. Город гудел. Новогодняя ночь была в самом разгаре. Со всех сторон доносились взрывы салютов — где-то далеко у центра небо расцвечивалось красными, зелёными, золотыми огнями, и даже здесь, на окраине, в спальном районе, было видно зарево. Из открытых окон доносилась музыка и во всём этом совершенно неорганизованном шуме было столько энергии, столько жизни, что Адель, шагая к месту, где должно было ждать такси, чувствовала, как в груди разливается чистое, ничем не замутнённое, пьянящее счастье. Не от шампанского — от предвкушения. От того, что сейчас она увидит Вику.

Такси приехало вовремя — старенькая серебристая иномарка с ёлочным освежителем воздуха, болтающимся на зеркале заднего вида, и водителем лет сорока пяти, который, судя по музыке, игравшей в салоне, и лёгкому, едва уловимому запаху алкоголя, тоже успел отметить наступление нового года. Но вёл он аккуратно, и Адель решила не придираться. В конце концов, кто она такая, чтобы осуждать? Сама сбежала из дома в первом часу ночи, пока мать спит.

— Куда едем, красавица? — спросил водитель, оборачиваясь, пока она усаживалась на заднее сиденье.

— На Промышленную, — сказала она, называя адрес гаражного кооператива, который выучила наизусть ещё с осени. — Гаражи возле старой автобазы.

— В такую ночь — и в гаражи? — водитель хмыкнул, но машину тронул. — Ну, дело молодое. С Новым годом вас, кстати.

— И вас с Новым годом, — улыбнулась Адель, глядя в окно, за которым проносился украшенный гирляндами город, огни которого расплывались яркими цветными пятнами.

Дорога заняла минут пятнадцать — улицы были пустыми, только редкие компании гуляющих подростков и парочки, обнявшиеся у подъездов. Когда машина наконец свернула на знакомую Адель дорогу, ведущую к гаражному кооперативу, сердце у неё забилось быстрее от предвкушения.

Такси высадило её за два квартала до гаражного кооператива — дальше водитель ехать отказался, сказал, что дороги там нет, одни ямы да бетонные блоки, и он не хочет убить подвеску в новогоднюю ночь. Адель расплатилась наличкой, добавила щедрых чаевых — всё-таки праздник и вылезла из машины в темноту промзоны. Здесь было тише, чем в центре: фейерверки гремели вдалеке, ветер гулял между пустыми ангарами, и единственным источником света были редкие фонари, которые горели через один, да дальнее зарево городских салютов.

Она пошла пешком, и с каждым шагом внутри нарастала смесь нетерпения и какого-то щенячьего восторга, которое она за последние месяцы научилась ассоциировать исключительно с Викой и всем, что с ней связано.

Среди рядов тёмных безликих гаражных боксов один-единственный, из щелей которого пробивался свет и доносились приглушённые голоса и музыка. Дверь была приоткрыта — видимо, для проветривания, потому что внутри, судя по всему, было натоплено.

Адель толкнула дверь и вошла.

Первое, что она увидела — это гирлянды. Вика, оказывается, не шутила, когда говорила, что украсит гараж. Вся несущая балка под потолком была обмотана разноцветными огоньками, которые мигали в такт музыке; на стенах висели бумажные снежинки, явно вырезанные кем-то вручную и кривовато; в центре стояла ёлка, воткнутая в старое автомобильное колесо, набитое песком.

Украшена она была всем подряд: от нормальных ёлочных игрушек до старых свечей зажигания на проволочных крючках. А на макушке вместо звезды красовалась отполированная до блеска автомобильная эмблема — хищная кошка в прыжке. «Ягуар», наверное, или «Пежо». В углу, там, где раньше стояли стеллажи с запчастями, кто-то соорудил стол — сдвинули вместе два верстака, накрыли их скатертью (старым гоночным флагом в клетку), выставили батарею бутылок: шампанское, водка, ликёр, банки с энергетиками и пластиковые стаканчики горкой. Рядом, на переносной электроплитке, булькала кастрюля с глинтвейном, и запах от неё шёл такой, что Адель мгновенно захотелось пить.

Ближе всех прямо на продавленном диване сидел Женя, который держал в одной руке пластиковый стаканчик, а второй отчаянно жестикулировал, рассказывая какую-то историю Кате и Лене, те смеялись так, что у одной из них потекло шампанское по подбородку. Женя, заметив Адель, заорал через всю комнату:

— О! Школота пожаловала! С Новым годом! Вика, тут к тебе пришли!

Адель хотела ответить что-то ехидное — про то, что она не школьница, а выпускница вообще-то, но не успела, потому что из толпы вынырнула Вика.

Она была в чёрной футболке, которую Адель видела на ней чаще всего, только поверх был накинут расстёгнутый фланелевый рубашон, а на голове — совершенно идиотский колпак Санта-Клауса, красный с белым помпоном, который свисал набок и придавал Вике до смешного несерьёзный вид. В одной руке она держала стакан с чем-то тёмным (наверное, тот самый глинтвейн), в другой — наполовину обглоданный шампур с мясом.

— Доехала, — сказала она, отталкиваясь от верстака и идя навстречу.

— Доехала, — подтвердила Адель и, не обращая внимания на присутствие остальных, бросилась ей на шею, крепко обнимая.

— С Новым годом, — прошептала Вика ей на ухо так, что по телу пробежали мурашки.

— С Новым годом, — прошептала она в ответ.

— Так, ну хватит миловаться, у нас тут вообще-то праздник! — донёсся насмешливый голос Лены, которая, наконец, справилась с магнитофоном, и по гаражу разлилась музыка. — Адель, иди сюда, дегустируй мой коронный оливье, а то Женька уже полмиски слопал, стервец такой.

Адель, всё ещё держа Вику за руку, подошла к импровизированному столу, где Лена торжественно указывала на пластиковую миску с салатом.

— Только не говори, что он хуже, чем у твоей мамы или бабушки, — предупредила она, глядя на Адель с наигранной угрозой. — Я весь вечер убила на этот шедевр.

— Не буду говорить, даже если хуже, — засмеялась Адель, беря вилку и пробуя. — М-м, вообще-то неплохо.

— Неплохо?! — возмутилась Лена. — Да это лучший оливье в радиусе десяти километров!

— Ленка, успокойся, тебя все хвалят просто чтобы ты не начала снова свою лекцию про правильные пропорции горошка и картошки, — вставил Женя, который уже успел откуда-то раздобыть бенгальский огонь и теперь пытался его зажечь, пользуясь обычной зажигалкой, что получалось у него не с первой попытки.

— У меня выверенная система! — с достоинством парировала Лена. — Один к одному к полтора.

Дима, сидевший в стороне за отдельным маленьким столиком, где были разложены какие-то электронные детали, поднял голову и усмехнулся.

— Она мне вчера целый час доказывала, что горошек должен быть строго определённой фирмы, — сказал он. — Я думал, у нас тут гараж, а не кулинарная лаборатория.

— Не слушай его, — Лена махнула рукой в сторону Димы. — Он вообще ничего не понимает в высокой кухне, ему лишь бы свои микросхемы паять.

— Между прочим, — возразил Дима, — я собрал вам гирлянду со звуковым сопровождением. Она у нас теперь не просто мигает, а ещё и подстраивается под музыку.

— Правда? — заинтересовалась Катя, поднимая голову от своего телефона, где она, судя по всему, выкладывала фотографии всоцсеть. — Покажи!

Дима с гордостью щёлкнул каким-то переключателем, спрятанным за одним из стеллажей, и гирлянда действительно начала мигать в такт музыке — не идеально, с небольшой задержкой, но эффект был впечатляющим, особенно для гаражных условий.

— Ничего себе, — восхитилась Адель. — Ты это сам придумал?

— Схему я, конечно, не с нуля разрабатывал, — скромно признался Дима, но было видно, что похвала ему приятна. — Но модифицировал под наши нужды, да.

— Дима технический гений, — сказала Вика, подходя с Адель и садясь на диван. — Без него мы бы до сих пор при свечах сидели.

— Ну, до свечей мы бы не докатились, — фыркнул Женя, наконец справившись с бенгальским огнём и радостно им размахивая. — У нас же есть я, и я всегда могу устроить достаточно света, поджигая что-нибудь.

— Только не в гараже, где стоит канистра с бензином, — предупредила Лена, отбирая у него бенгальский огонь и относя его подальше от стеллажей.

— Я же аккуратно! — возмутился Женя.

— Ты в прошлый раз чуть не спалил себе брови, — напомнила Катя, не отрываясь от телефона.

— Это было один раз!

— Дважды, — поправила Вика, не сдерживая улыбки. — Не забывай про случай с петардой в мае.

Все засмеялись, а Женя, притворно обидевшись, забрался на диван рядом с Адель и Викой, обняв их обеих за плечи.

— Ладно, ладно, признаю поражение, — сказал он. — Но зато благодаря мне у нас всегда весело.

— Это правда, — согласилась Адель, поневоле поддаваясь дружеской атмосфере, которая царила в этом гараже и была настолько непохожа на всё, к чему она привыкла в своей прежней компании.

Здесь всё было по-другому.

— Ну что, — проговорила Лена, разливая по пластиковым стаканчикам шампанское, — Раз уж вся компания в сборе, может, поднимем тост?

— Давай, — согласилась Вика, вставая с дивана и беря протянутый стаканчик.

Все поднялись, собрались тесным кругом возле маленькой ёлки, воткнутой в колесо с песком, и Лена, откашлявшись, с наигранной торжественностью начала говорить.

— Ну, — сказала она, — Год был, конечно, не самым простым. У всех нас. У Вики вон вообще эпопея с Марьям была, я думала, поседею раньше времени, пока за неё переживала. У Димы — вот институт, проект, нервы все на пределе были. У Катьки — гитара сломалась в самый неподходящий момент перед конкурсом, чуть не разрыдалась тогда, я помню. У меня — ну, всякое было. У Жеки постоянно всякое, как обычно.

— Эй, — возмутился Женя.

— Но при этом, — продолжила Лена, — При всём этом мы всё равно здесь. Все вместе. И мне кажется, это самое главное. Что бы ни происходило снаружи — учёба, работа, родители, гонки эти чёртовы — здесь у нас всегда есть место, где можно просто быть собой.

Она посмотрела на Адель, и в этом взгляде не было ни капли настороженности или отчуждённости, которая могла бы быть, учитывая, что Адель присоединилась к их компании относительно недавно.

— И я рада, что в этом году наша компания пополнилась, — сказала Лена, поднимая стаканчик в сторону Шайбакова. — Потому что видно, что Вика счастлива по-настоящему, а это дорогого стоит.

Адель почувствовала, как у неё защипало в носу от неожиданной, тёплой волны эмоций, а Вика рядом с ней слегка сжала её руку.

— За то, чтобы следующий год был добрее к нам всем, — закончила Лена. — За друзей, которые остаются рядом, что бы ни случилось. С Новым годом!

— С Новым годом! — хором подхватили все, и пластиковые стаканчики звонко, насколько это вообще возможно для пластика, соприкоснулись друг с другом.

Шампанское оказалось дешёвым, чуть кисловатым, но в этот момент оно казалось Адель самым вкусным напитком в мире — возможно, потому что пилось оно не за парадным столом под контролирующим взглядом, а в тесном, пропахшем машинным маслом гараже, среди людей, которые приняли без оговорок, без условий, просто потому, что она была важна для Вики, а значит, автоматически становилась важна и для них.

///

Кто-то предложил играть в «Я никогда не». Игра пошла криво и косо, потому что правила никто толком не помнил, а Женя путал, когда надо пить, а когда не надо. Но это было не важно — важно было то, что к третьему кругу выяснилось следующее: Дима никогда не притворялся спящим в метро, чтобы не уступать место бабушке, Адель никогда не отправляла скриншот переписки тому человеку, которого в этом скриншоте и обсуждала, а Вика...

— Я никогда не... — начала Вика, и в глазах у неё заплясали бесенята, от которых всегда стоило ждать подвоха, — ...не целовалась из жалости.

Адель поперхнулась шампанским и уставилась на неё во все глаза. Остальные зашумели.

— Из жалости? — Женя дёрнулся вперед с такой кавалерийской резкостью, что пластиковый ящик из-под пива под ним жалобно хрустнул. Парень едва не полетел носом в бетон, но баланс удержал.— Это как вообще? Кого можно целовать из жалости?

— Жень, убавь громкость, — поморщился Дима, сидевший рядом с ним на полу. — Ты орёшь так, что у меня в ушах звенит. Гараж не резиновый, звук отражается от стен.

— Да не ору я! — ультразвуком зашёлся Женя, отчего Дима рядом окончательно втянул голову в плечи. — Я просто экспрессивно вентилирую эмоции. Это, блин, концептуально разные вещи.

— Филолог из тебя так себе, Жень, это синонимы, — монотонно обрубила Лена. Она грела ладони о дымящуюся кружку с глинтвейном и выглядела единственным трезвым человеком. — Но фразу ты зря замял. Вик, колись. Что в твоём понимании значит «из жалости»? Это вообще как функционирует?

Вика поправила на голове дурацкий, косо сидящий колпак Санта-Клауса с облезлым белым помпоном.

— Ну а что тут непонятного? Классический акт милосердия. Сидит перед тобой парень. У него безответная любовь, экзистенциальный кризис или просто день не задался — например, хомяк сдох или любимый сериал закрыли. Из него сопли-слюни текут, смотреть больно. И ты такая думаешь: «Ладно, хрен с тобой, держи поцелуй, только не вой». Чисто гуманитарная помощь пострадавшим от жизни.

— Красный Крест местного разлива, — Женя оглушительно заржал, едва не опрокинув свой пивной ящик во второй раз. — Николаева, ты гений, господи! Кому еще гуманитарного поцелуя отсыпать? Димыч, подставляй лицо, тебе явно грустно.

Дима молча показал Жене средний палец, но взгляда от Вики не отвёл.

— Кто пить-то должен? — вернула всех к правилам Лена.

— Тот, кто целовался из жалости.

В кругу повисла пауза. Все переглядывались. Адель всё ещё смотрела на Вику, но Вика не смотрела на неё в ответ — она обводила взглядом остальных, явно ожидая, кто признается первым.

Первой стакан подняла Лена.

— Был грешок, — призналась она, глядя куда-то в бетонный пол. — Девятый класс, предновогодняя дискотека, всё по классике. Мальчик из параллели — тощий такой, кудрявый. Его девица бросила прямо на крыльце школы, он и забился под лестницу в раздевалке. Сидел там, шмыгал носом так, что на первом этаже слышно было. Ну я и включила в себе «Чип и Дейла». Решила: давай, Лена, сделай доброе дело, спаси парня от депрессии. Поцеловала его прям там, в пыли и под куртками.

— И как эффект? — Женя подался вперёд так сильно, что едва не ткнулся носом в Ленкин глинтвейн.

— Никак. Эффект превзошел ожидания, — Лена поморщилась, будто от зубной боли. — Плакать он перестал моментально, зато вместо этого у него включился режим маньяка-романтика. Полгода за мной тенью таскался, завалил записками и стихами собственного сочинения про «ангела во тьме раздевалки». Один раз даже под окном пытался что-то спеть, пока батя его из шланга не окатил. Пришлось объяснять, что поцелуй был разовой акцией без права на продление. Короче, больше я в благотворительность не играю.

— То есть ты реанимировала его, чтобы потом добить уже окончательно? — уточнила Катя, приподняв бровь.

— Ну, технически — да. Но слушайте, он потом нашёл себе нормальную девчонку, так что я считаю, что моя миссия была успешной. Я его, можно сказать, подготовила к суровой реальности. Реабилитировала через боль.

— Ты просто святая, — подала голос Вика.

— Я знаю! — гордо ответила Лена. — Кто ещё пьёт?

— Я, — вдруг подала голос Катя.

Все повернулись к ней. Дима, который до этого философски созерцал пузырьки в стакане, поперхнулся и выдал серию надрывных кашляющих звуков.

— Ты? — выдохнула Лена. — Катя, ты?

— Я, — спокойно повторила девушка, делая глоток из своего стакана. — Это было не в школе. И не из жалости в прямом смысле. Скорее... из сочувствия. Человеку было плохо. Я хотела поддержать. Это сработало.

— И всё? — возмутился Женя. — Катюха, ты издеваешься? А подробности? Имя, фамилия, номер паспорта? Где был этот сеанс шоковой терапии? Ты не можешь просто швырнуть в нас этот факт и уйти в закат!

— Могу, — Катя улыбнулась своей фирменной «монализовской» улыбкой, от которой у Лены обычно начинался нервный тик. — Я выпила. Правила соблюдены. Пытать меня бесполезно — врачебная тайна.

— Да какая к чёрту тайна! — Лена со стуком поставила кружку на бетон, и из неё выплеснулась пара капель горячего напитка. — Я требую развёрнутых показаний!

— Требуй, Лен, флаг тебе в руки, — Катя равнодушно пожала плечами и перевела взгляд на Вику, которая всё это время молча наблюдала за цирком, не сводя глаз с Адель. — Кстати, мы забыли спросить у автора вопроса.

— У меня? — Вика картинно приподняла бровь. — А что я? Я сказала «я никогда не». Мне пить не надо.

— Да, но ты же не просто так этот вброс сделала, — Катя прищурилась, не сводя с Вики пристального взгляда. — Наверняка же знаешь кого-то, кто так прокололся. Или тебе самой прилетало такое... «милосердие». Или ещё что.

Сердце у Адель пропустило удар.

— Я просто решила поделиться с вами тем, что я так не делала, — уклончиво ответила Вика.

— Так, я требую продолжения банкета! — влез Женя, разряжая обстановку энтузиазмом. — Кто следующий? Кто готов вывалить грязное белье на этот импровизированный алтарь?

— Давай ты, Ленка, — предложил Дима, кивнув на неё. — Ты у нас сегодня активная.

Лена зависла, глядя в свой стакан с глинтвейном, а потом её лицо озарила такая хитрая улыбка, что все внутренне приготовились к худшему.

— Я никогда не... — начала она, выдержала паузу, обвела всех взглядом, — ...трахалась с кем-то в этом самом гараже.

Оглушительная, вакуумная тишина, которая последовала за этим выдохом, казалось, физически раздавила пространство. Даже басовый трек из портативной колонки будто приглушили — или у всех просто разом заложило уши от скачка давления.

Женя поперхнулся так качественно, что едва не выдал фонтан из глинтвейна обратно в кружку. Он судорожно зашелся кашлем, согнувшись пополам, и Диме пришлось пару раз увесисто, без капли жалости припечатать его ладонью по лопаткам.

— Лена! — заорал Женя, как только продышался. — Я не верю своим ушам, у меня сейчас черепная коробка треснет от диссонанса!

— Жень, у тебя мозг в принципе взрывается от любого мыслительного процесса сложнее, чем открыть пиво, — абсолютно спокойно парировала Лена, даже не моргнув. — Так что твоя реакция — вообще не показатель.

— Нет, это показатель! Показатель того, что ты раскатала мои шаблоны в тонкий блин! — Женя подскочил на своём ящике из-под тары, активно размахивая руками. — Я на сто процентов был уверен, что твой предел дерзости — это «я никогда не пряталась под партой» или «я никогда не списывала контрольную». А ты с ходу бьешь тяжелой артиллерией! Лена, господи, я снимаю шляпу. Это гениально. Дай пять!

Лена, не меняясь в лице, дала ему пять. Женя от избытка эмоций снова зашелся каким-то восторженным ультразвуком, но его вопли уже улетали в пустоту — все смотрели друг на друга, ожидая, кто поднимет стакан первым.

Первой — что было совершенно неудивительно — выпила Вика. Она сделала это молча, с абсолютно каменным лицом, глядя куда-то в стену поверх головы Лены. Адель, сидевшая рядом с ней, выпила следом — и тоже молча. Никаких комментариев или оправданий.

— БЛЯ-Я-Я-Я! — заорал Женя, тыча в них пальцем. — Я знал! Сука, я так и знал, что вы тут ни хрена не мотоциклы чините! Димыч, ты видел это?! Они даже не отнекиваются! Ноль оправданий, просто взяли и хлопнули!

— Я видел, — спокойно ответил Дима. — Выдохни, Жень. Ничего удивительного. Мы все знали, что они вместе. Гараж — их территория. Логично, что рано или поздно...

— Ничего не логично! Это охуенно! — Женя, кажется, был в полном восторге. — Николаева, Шайбакова, вы крутые! Я вас уважаю! Отдельный респект за то, что на этом диване — он же продавленный! На нём спать неудобно, а вы тут...

— Женя, — ледяным тоном произнесла Вика, — Ёщё одно слово про диван — и ты вылетишь из гаража. Вместе с диваном.

— Молчу! — Женя поднял руки. — Всё! Язык проглотил! Опять. У меня уже, наверное, несварение от этого языка.

— Кто ещё пьёт? — спросила Лена, возвращая игру в русло.

В кругу снова повисла пауза. А затем, заставив всех присутствующих знатно прихереть, свой стакан медленно поднял Дима.

Женя моментально заткнулся, уставившись на друга круглыми глазами. Катя, собиравшаяся сделать глоток, застыла со стаканом у самого рта, напоминая сломанного робота. Вика посмотрела на Диму с интересом.

— Дим, — Катя очень медленно опустила руку с глинтвейном на колени, не сводя с него взгляда. — Ты сейчас приложился к стакану. За пункт «трахался в этом гараже». Дима. Наш спокойный Дима. Ты — здесь?

Дима пожал плечами. Выглядел он при этом так же невозмутимо, как всегда.

— С кем, чёрт тебя дери?! - вклинился Женя.

— Господи, Жека, — Дима лениво крутанул в пальцах полупустой стакан, глядя на то, как у друга едва не отваливается челюсть. — Имена я тебе называть не буду, даже не надейся. Твоя фантазия всё равно выдаст что-то среднее между порно-актрисой и Маринкой из параллели, а реальность была... другой.

— Так, стоп, дай я угадаю, — Жеку уже несло. — Это была Агата с третьего курса? Ну, та, которая вечно просила тебя карбюратор посмотреть? Нет? Ладно... Светка? Которая с нами на шашлыки ездила и в твоей куртке спала? Димон, не молчи! Кристина?!

— Женя, завали ты уже фонтан, — поморщился Дима, крутя в пальцах стакан. — Никто из тех, кого ты сейчас назовёшь, здесь ни при чём.

— Да ладно! Не верю! — Женя аж присел на корточки, заглядывая другу в лицо. — Неужели кто-то из наших? Катька, это ты, что ли? Признавайся! Ленка? Твою мать, если это Ленка, я прямо сейчас пойду и застрелюсь из гаечного ключа.

— Угомонись, придурок, — вздохнул Дима. По гаражу прокатился смешок — Лена с Катей переглянулись с явным облегчением, оценив масштаб Жениной паранойи. — Никто из девчонок к этому гаражу с такой стороны отношения не имеет. Кроме Вики с Адель, естественно.

— Ну а кто тогда? — Жека несчастно всплеснул руками, чувствуя, как величайшая тайна века ускользает прямо у него из-под носа. — Ты не можешь просто так взять, выпить за секс в гараже и включить режим партизана. Сделай хоть одну подсказку для тупых!

Дима обвёл взглядом компанию. Вика смотрела на него с поджатой губой — она знала, а Адель просто затаила дыхание. Парень вздохнул, откинулся затылком на кирпичную стену и уставился куда-то в темноту под потолком.

— Ладно. Если вам так легче станет, — негромко произнёс он, и его голос враз потерял всю привычную ироничную лёгкость. — Подробностей не будет, но... Это было давно, года три назад. Ещё до того, как Вика официально сделала этот гараж своей территорией. Мы тогда тусили здесь с другой компанией.

— С кем? — Женя чуть не подпрыгнул на месте.

— Мы расстались через пару месяцев. Так что история не очень интересная.

— Не очень интересная? — Женя всплеснул руками. — Ты только что признался, что у тебя был секс в этом самом гараже, где мы сейчас сидим, пьём и играем в «Я никогда не»! Это офигенно интересная история! Расскажи подробности!

— Нет, — коротко ответил Дима.

— Почему?!

— Потому что это личное. И потому что ты, Жень, через пять минут разболтаешь это половине человечества. А через десять — второй половине.

— Я не разболтаю!

— Разболтаешь. Ты не умеешь хранить секреты.

— Я умею, — возмутился Женя. — Я вот, например, знаю кое-что про кое-кого и молчу! Вообще! Ни слова не сказал.

— И про кого же ты молчишь? — поинтересовалась Катя, прищурившись.

Женя открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, а потом демонстративно зажал себе рот ладонью и промычал что-то нечленораздельное.

— Вот именно, — кивнул Дима. — Поэтому без подробностей.

— Ладно, — согласился Женя, убирая ладонь. — Но я всё равно считаю, что это круто. Дима, ты тёмная лошадка. Я тебя уважаю. Дай пять.

Дима, вздохнув, дал ему пять.

— Я смотрю, ты сегодня всех уважаешь, — заметила Катя. — Лену, Вику, Адель, Диму. Кто следующий?

— Ты! — Женя ткнул в неё пальцем. — Кать, ты следующая! Давай, удиви нас! После Лениного вопроса планка теперь высокая! Ты должна спросить что-то такое же... такое же...

— Жёсткое? — подсказала Лена.

— Да, жёсткое.

Катя задумалась, глядя на Лену.

— У меня нет идей.

— А у меня есть, — вклинилась Лена. — Я никогда не... спала со своим лучшим другом или с лучшей подругой, зная, что это меняет всё. И потом делала вид, что ничего не было.

В кругу повисла такая тишина, какой в этом гараже не было, наверное, с момента его постройки. Дима медленно перевёл взгляд с Кати на Лену и обратно.

Лена, не изменившись в лице, подняла стакан и выпила. Катя, увидев это, выдохнула и подняла свой стакан следом.

— Подождите, — произнёс Женя, переводя взгляд с одной на другую. — Подождите-подождите-подождите.

— Женя, не тупи, — тихо сказал Дима.

Катя, которая всё это время сидела красная как помидор и старательно избегала смотреть на кого-либо, наконец подняла глаза и встретилась взглядом с Леной. Та смотрела на неё с облегчением.

— Мы не хотели, чтобы кто-то знал, — сказала Катя тихо, но в наступившей тишине её голос прозвучал отчётливо. — Пока что. Мы сами до конца не...

— Не разобрались, — закончила за неё Лена. — Да. Мы сами до конца не разобрались, поэтому и делали вид.

— Но теперь, — Катя криво улыбнулась, — похоже, притворяться дальше бессмысленно.

— Абсолютно бессмысленно, — согласилась Лена. — Особенно учитывая, что Женя уже, наверное, пишет пост в соцсетях.

— Я не пишу! — возмутился Женя. — Я пока ещё в шоке! Я даже не могу решить, какая из этих двух новостей более ошеломительная! То, что Вика и Адель трахались на диване или то, что Катя и Лена — пара! Я думал, вы просто подруги! Такие, которые всё время вместе, переглядываются, ходят в кино вдвоём и... — он осёкся. — Погодите. Я сейчас сам себя опроверг. Вы реально всё это время были парой, а я думал, что вы друзья.

— Мы и есть друзья, — сказала Лена. — Просто ещё и... не только друзья.

— У меня две любимых пары в одной комнате. Я как сваха, только я ничего не делал, оно само!

— Ты не сваха, Жень, — устало сказала Вика, которая уже поняла, что вечер перешёл в ту фазу, когда контролировать Женю бесполезно. — Ты просто громкий свидетель. Сядь и выпей ещё глинтвейна. Может, устанешь и уснёшь.

Женя плюхнулся обратно на свой ящик, всё ещё сияя, как новогодняя гирлянда. Дима покачал головой и потянулся за бутылкой шампанского, чтобы долить себе в стакан. Катя и Лена сидели теперь чуть ближе друг к другу.

— Кто следующий? — спросила Адель, нарушая тишину. — По-моему, игра становится всё интереснее.

— После такого — даже не знаю, что спросить, — признался Дима. — Планка действительно высокая. Нужно что-то не хуже.

— Дай мне подумать, — Вика допила остатки глинтвейна и задумчиво уставилась в потолок. — У меня есть вопрос. Но я предупреждаю: после него вы все на меня обидитесь.

— Мы на тебя всегда обижаемся, — отмахнулась Катя. — Давай.

— Я никогда не... — Вика выдержала паузу, обвела всех медленным, тяжёлым взглядом, — ...не думала, что этот гараж станет местом, где я найду семью. Не по крови, а по выбору.

В кругу снова стало тихо. Женя перестал улыбаться и смотрел на Вику серьёзно — что случалось с ним крайне редко.

— Это не вопрос, — тихо сказала Адель. — Это...

— Знаю, — перебила Вика. — Это не по правилам, но я хочу, чтобы вы все знали. Вы — моя семья. И я рада, что вы здесь.

/////

Ближе к трём часам ночи, когда шампанское было всё выпито, а мандариновые корки образовали внушительную горку на верстаке, компания утихла. Веселье не закончилось, однако усталость постепенно брала своё, и разговоры стали медленнее, тише, глубже.

Лена и Катя устроились на старом кресле, притащенном откуда-то из подсобки, тесно прижавшись друг к другу и тихо переговаривались о чём-то своём, изредка смеясь. Женя, устроившись на полу, привалившись спиной к колесу с воткнутой ёлкой, что-то листал в телефоне, время от времени комментируя вслух какие-то новости, на которые никто особо не реагировал, но и не просил замолчать. Дима возился со своей гирляндой, пытаясь усовершенствовать её мигание, увлечённый этим процессом настолько, что, казалось, забыл о времени вообще.

В тот момент, когда Лена начала закидывать удочки для нового витка разговора, Вика ощутимо подалась к Адель и обдала её ухо горячим шепотом:

— Пошли. У них тут сейчас начнётся сеанс групповой терапии, а я свой лимит откровений на сегодня уже исчерпала.

Адель кивнула, она и сама чувствовала, что нужно передохнуть. Вика встала и, не привлекая внимания, потянула её за руку. Они ушли в самую глубь бокса, за старый стеллаж, заваленный запчастями, где в небольшом закутке на полу горой лежали пыльные автомобильные чехлы. Вика рухнула на них первой, раскинув руки и глядя в темный потолок. Её нелепый колпак Санты наконец-то сдался, соскользнул с макушки и сиротливо забился куда-то под верстак. Адель улеглась рядом, пристроив голову у Вики на плече, и натянула на них обеих старую тяжелую куртку, которая валялась тут же.

Некоторое время они лежали молча. Отсюда, из их закутка, было слышно, как ребята нашла тему для спора.

— Как думаешь, они там не поубивают друг друга? — спросила Адель, глядя в потолок, где мигали гирлянды.

— Дима не даст, — ответила Вика. — Дима вообще единственный взрослый человек в этой компании. Кроме меня, разумеется.

— Ты себя переоцениваешь.

— Ни капли. Я само очарование и зрелость.

Адель фыркнула и ткнула её локтём в бок. Вика только дернулась, но вместо того чтобы отодвинуться, сгребла Адель в охапку и притянула еще ближе. Она зарылась носом в её волосы, щекоча кожу горячим дыханием, и шумно, жадно втянула воздух.

— Апельсинами пахнешь, — заметила она.

— Я их резала. Лена попросила помочь. Я вообще-то не очень люблю цитрусы.

— А что ты любишь?

— Тебя, — сказала Адель и тут же пожалела, потому что это прозвучало слишком пафосно. — Блин, нет, я не это хотела сказать. То есть да, это правда, но я хотела сказать что-то более...

— Менее сопливое?

— Типа того.

— Поздно, — Вика уткнулась губами ей в висок, и Адель почувствовала, как эта усмешка превращается в мягкое касание. — Слово не воробей, Шайбакова. Теперь не отмажешься. Призналась мне в любви под ёлкой из свечей зажигания.

Адель внезапно зашлась смехом — таким искренним и звонким, что сама на секунду опешила. Она вообще заметила, что рядом с Викой смеётся иначе.

— Вик, — выдохнула она, пытаясь восстановить дыхание.

— М-м? — Вика даже глаз не открыла, продолжая лениво перебирать пряди у неё на затылке.

— А вторая татуировка... она правда существует?

Вика ощутимо напряглась. Ладонь в волосах замерла.

— Димон сдал? — спросила она.

— Не-а. Ты сама прокололась. Помнишь, месяц назад, когда мы твое предплечье разглядывали?

— Я надеялась, ты была слишком... — Вика запнулась, подбирая слово, — ...занята, чтобы фиксировать такие детали.

— Николаева, я записываю на подкорку всё, что может быть использовано против тебя в суде. Особенно если это компромат.

— Это не компромат, — Вика страдальчески вздохнула. — Это памятник моей феерической глупости в возрасте четырнадцати лет.

— Где она?

— Что?

— Татуировка, Вик. Где этот шедевр?

Наступила пауза. Вика молчала так долго, что можно было успеть состариться, а потом выдала на одном выдохе — так, как признаются в измене Родине:

— На заднице.

Адель приподнялась на локте и уставилась на неё.

— У тебя татуировка на заднице?

— Я же сказала — идиотский поступок. Мне было четырнадцать, я думала, что это круто. Мы с Лёхой нашли в интернете инструкцию «как сделать татуировку в домашних условиях». У нас была швейная игла, чернила из гелевой ручки и полное отсутствие мозгов. Лёха сделал себе на плече какую-то загогулину — он говорил, что это дракон, но это было похоже на червяка с эпилепсией. А я... я решила, что на заднице будет менее заметно.

— И что там?

— Сердце.

— Сердце.

— Сердце, — подтвердила Вика обречённо. — Маленькое такое, кривое. С тех пор прошло три года, а оно всё ещё там. Не выцветает, зараза. Чернила оказались на удивление стойкими. Я думала, может лазером свести, но это дорого, и вообще — я к нему привыкла.

Адель смотрела на неё секунду, другую, а потом упала обратно на чехлы и заржала в голос. Так что пришлось зажимать рот рукой, чтобы не привлекать внимание остальных.

— У тебя татуировка сердца на заднице! — простонала она сквозь смех. — Николаева, ты... ты...

— Только попробуй кому-нибудь рассказать, — перебила Вика, но в голосе у неё не было угрозы.

— Я никому не расскажу, — пообещала Адель, всё ещё смеясь. — Это слишком ценная информация. Я буду её хранить и использовать против тебя в крайних случаях.

— В крайних случаях — это каких?

— В которых выделываться начнёшь. Я тебе напомню, и ты сразу станешь человеком.

Вика повернула голову и посмотрела на неё. В полумраке закутка, освещённого только отблесками гирлянд с потолка, её лицо казалось мягче.

— Я и так человек, — сказала она тихо. — Рядом с тобой.

— О, нет, — Адель поморщилась. — Это опять прозвучало пафосно.

— Немного. Сегодня Новый год, можно.

Шайбакова улыбнулась и снова улеглась поудобнее. Откуда-то из основного помещения гаража донёсся очередной взрыв хохота.

— Знаешь, — сказала Адель задумчиво, — у меня никогда не было такого Нового года.

— В гараже с пьяными придурками и татуировками на задницах?

— Нет. Такого... настоящего. Дома мы с мамой всегда тихо сидим. Оливье, телевизор, куранты. Потом она ложится спать, а я иду в свою комнату и просто жду, когда каникулы кончатся. А тут...

— А тут Женя орёт, Лена читает стихи, а Катя допивает третью кружку глинтвейна и делает вид, что не влюблена.

— Катя реально думает, что никто не замечает?

— Катя реально думает, что она гениальный конспиратор. Хотя они с Леной переглядываются так, что даже Женя заметил. А Женя, при всём моём уважении, не самый наблюдательный человек в мире.

— Он заметил?

— Он спросил у меня на прошлой неделе. Я сказала: «Жень, я не знаю, спроси у них». Ему стыдно спросить у подруг, встречаются ли они.

Адель прыснула.

— Мне кажется, они сами ещё не разобрались. Ну, Катя и Лена.

— Катя не разобралась. Лена разобралась давно. Лена вообще всё про всех понимает раньше, чем мы сами. Она ещё в сентябре мне сказала за тебя.

Со стороны основного помещения донёсся голос Жени: «А давайте позвоним Игнату! Он там один, наверное, скучает!» — и хор голосов, пытающихся объяснить, что Игнат, вообще-то, отмечает с семьёй и звонить ему в четвёртом часу ночи — не лучшая идея.

— Мы скоро вернёмся к ним? — спросила Адель.

— Через пять минут. Или через десять.

— Я не хочу, чтобы Катя подумала, что мы тут...

— Катя знает, чем мы тут занимаемся. И, поверь мне, она сейчас слишком занята своими проблемами, чтобы думать о нас.

— Ты про Лену?

— Я про то, что она выпила после Лениного вопроса.

Адель замолчала. Она помнила этот момент — как Катино лицо застыло, как побелели пальцы на стакане, как она выпила, не глядя ни на кого. И как Лена смотрела на неё — с болью, с пониманием, с чем-то ещё, чему Адель не могла подобрать названия.

— Думаешь, с ними всё будет нормально? — спросила она тихо.

— Не знаю, — честно ответила Вика. — Лена упрямая. Катя боится. Это сложная комбинация. Но они обе не дуры. Рано или поздно разберутся.

— Как мы?

— Мы, — Вика усмехнулась, — Разобрались только потому, что ты влетела в гонку, в которую не имела право вмешиваться, и чуть не убилась. Я бы предпочла менее драматичный способ.

Они снова замолчали. Гирлянды на потолке мигали, и в их свете Викино лицо казалось то красным, то синим, то зелёным. Адель смотрела на неё и думала, что могла бы лежать так час, два, вечность.

— О чём ты думаешь? — спросила Вика.

— О том, что у тебя татуировка сердца на заднице.

— Я же просила забыть.

— Я не могу. Это теперь моё любимое знание о тебе.

— У тебя извращённое представление о любимых знаниях.

Из основного помещения гаража донёсся очередной взрыв хохота — кажется, Женя всё-таки дозвонился до Игната, и теперь тот по громкой связи рассказывал какую-то историю. Слов было не разобрать, но судя по тому, как смеялась Катя, история была хорошая.

— Спасибо, - проговорила Шайбакова.

— За что?

— За гараж, компанию, татуировку на заднице.

— Я тебе её никогда не покажу, — предупредила Вика. — Даже не проси.

— Посмотрим, — улыбнулась Адель, — У меня уже была такая возможность.

Вика посмотрела на неё долгим изучающим взглядом.

— Ты сильно изменилась, — сказала она наконец.

— В хорошую сторону? — спросила Адель с лёгкой тревогой.

— В самую лучшую, — Вика улыбнулась и поцеловала её.

Они ещё немного полежали в тишине. Потом Адель прикрыла глаза, просто чтобы дать им отдохнуть от мелькания гирлянд. И в этой секундной темноте, под шум далёкого Жениного хохота и приглушённую музыку, она вдруг услышала Викин голос, но не рядом, а где-то в отдалении, как будто Вика звала её откуда-то издалека:

— Шайбакова, вставай. Тебе домой пора.

Адель вздрогнула и открыла глаза. Оказалось, она задремала, а Вика действительно стояла над ней и трясла её за плечо.

— Ты уснула, — сказала Николаева. — Давай, поднимайся. Пятый час утра. Если сейчас не уедешь, твоя мама проснётся и обнаружит, что её примерная дочь испарилась в новогоднюю ночь. Будет скандал.

Адель заставила себя сесть. Тело было ватным, в голове туман из шампанского и недосыпа. Она потёрла глаза, поправила сбившуюся одежду и вышла из-за стеллажа в основное помещение гаража. Там было уже тише, чем час назад: Женя спал на верстаке, подложив под голову чью-то куртку, Дима сидел на полу и задумчиво ел мандарин, а Катя и Лена о чём-то тихо разговаривали, сидя рядом на диване.

— Я уезжаю, — объявила Адель.

Катя подняла голову и улыбнулась устало, но тепло:

— С наступающим, Шайбакова. Точнее, уже с наступившим.

— С наступившим, — кивнула Адель. — Вы тут... это. Без меня не скучайте.

— Не будем, — пообещала Лена.

Вика проводила её до двери, помогла застегнуть куртку и на секунду задержала её за плечи.

— Такси вызвала?

— Да, ждёт за углом.

— Напиши, как доедешь.

— Напишу.

Вика наклонилась и поцеловала её — коротко, целомудренно, но так, что у Адель перехватило дыхание.

— С Новым годом.

Адель улыбнулась, сжала её руку на прощание и выскользнула за дверь, в морозную темноту.

///

Такси ехало дольше обычного. То ли водитель попался медлительный, то ли праздничная ночь была полна сюрпризов в виде перекрытых улиц и пьяных компаний, перебегавших дорогу в неположенных местах. Город за окном постепенно затихал: фейерверки смолкли, музыка из окон стала реже, улицы опустели. Адель откинулась на спинку сиденья и смотрела на проплывающие мимо дома, внутри было тепло и спокойно.

К подъезду она подошла около шести утра. Небо ещё было тёмным, но где-то на востоке уже угадывалась едва заметная полоска серого — предвестник зимнего рассвета. Адель поднялась на свой этаж, стараясь ступать как можно тише, хотя соседи всё равно, наверное, спали мёртвым сном после праздника. Осторожно вставила ключ в замочную скважину, повернула медленно — чтобы не скрипнуло, и вошла в квартиру.

В прихожей горел свет.

Она замерла на пороге, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Свет в прихожей. И, кажется, с кухни доносится звук телевизора.

«Бля, — пронеслось в голове. — Мама проснулась».

Дальше Адель действовала на автомате — отработанный механизм выживания в условиях строгого родительского контроля. Куртка — с плеч. Шапка — в карман. Уличная обувь — в угол. На цыпочках, быстро и бесшумно, она метнулась в свою комнату, сдёрнула свитер, натянула пижамную футболку, взлохматила волосы, чтобы выглядели так, будто она спала, а не провела ночь в гараже. Потом, изобразив на лице сонное, заспанное выражение, побрела на кухню — мол, проснулась попить воды.

— Мам? — позвала она тихо, заглядывая в кухню. — Ты чего не спишь?

На кухне никого не было.

На столе царил живописный беспорядок: заветренные остатки вчерашнего салата в глубокой миске, два пустых бокала с подсохшими розовыми ободками на дне, гора мандариновых корок, похожих на маленькие оранжевые трупики. Единственным источником жизни в комнате был старый телевизор. Его забыли выключить, и теперь он едва слышно бубнил что-то монотонное, заливая стены мертвенным синеватым светом.

Адель с коротким всхлипом выдохнула. Плечи опустились, напряжение в затылке наконец-то начало отпускать. Пронесло. Мать просто вырубилась в спальне, оставив телек работать для фона — классика жанра.

Девушка уже протянула руку к кнопке питания, чтобы погрузить квартиру в благословенную тишину и наконец-то доползти до кровати, когда голос диктора внезапно стал четче, вырываясь из общего гула помех. Слова, прозвучавшие с экрана, заставили Адель замереть, так и не коснувшись пластика.

— ...трагедией закончились нелегальные ночные заезды в пригороде, — бесстрастно сообщал женский голос. — Группа молодых людей устроила опасные гонки на мотоциклах в районе заброшенного карьера. По предварительной информации, две участницы экстремального заезда пытались на высокой скорости преодолеть разрыв в дорожном полотне, фактически совершив прыжок через пропасть в районе заброшенного карьера.

Первые секунды Адель ещё не понимала, что слышит. Слова доходили до неё с каким-то опозданием, будто телевизор говорил на чужом языке, а перевод приходил порциями, через раз. «Заезды». «Пропасть». «Прыжок». Она стояла, чуть подавшись вперёд, рука так и не легла на кнопку выключения, и в голове мелькнула совершенно нелепая, совершенно не относящаяся к делу мысль: надо было раньше выключить.

На экране мелькнули зернистые кадры: полицейское оцепление, яркие пятна мигалок, выхватывающие из темноты искорёженный металл на дне обрыва. Операторская камера дрожала, фокусируясь на глубокой черной бездне, на дне которой копошились фигурки в светоотражающих жилетах.

— Эксперты отмечают, что обе участницы не были случайными любителями, — продолжала диктор, пока на фоне сменялись кадры архивных съемок с каких-то соревнований. — Девушки демонстрировали профессиональный уровень подготовки, что делает случившееся ещё более необъяснимым. В кругах мотоспорта уже проводят параллели с другой трагедией: напомним, что пару лет назад при похожих обстоятельствах погиб известный в регионе мотогонщик и организатор заездов, который на огромной скорости протаранил бетонное заграждение. Судьба злой иронией распорядилась так, что сегодня история повторилась.

Мир вокруг Адели начал медленно крениться. Она вцепилась в край кухонного стола так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове, словно заезженная пленка, прокручивались слова Вики о годовщине смерти отца. О том, что он «решил самоубиться на мотоцикле». Теперь всё это схлопывалось в одну точку на экране.

Она ещё успела подумать: совпадение. Просто совпадение имён, районов, дат. Мало ли в городе мотоциклисток. Мало ли отцов, которые разбились об бетон. Мысль была тонкая, но она держалась за неё изо всех сил, потому что альтернативы не существовало.

— По предварительным данным, — продолжал голос, становясь для Адели громом, — ведущая гонщица, управлявшая спортивным байком, не рассчитала скорость при отрыве от края пропасти. Мотоцикл не долетел до противоположной стороны, сорвавшись вниз с высоты более тридцати метров. Девушка скончалась на месте от травм, несовместимых с жизнью, до приезда экстренных служб. Вторая участница прыжка, чьё имя пока не разглашается, смогла благополучно приземлиться, но скрылась с места происшествия.

Кухня окончательно погрузилась в вакуумную тишину. Адель смотрела на экран, где полицейские уже накрывали что-то тёмное на дне обрыва плотным брезентом.

— Личность погибшей уже установлена, — произнесла ведущая, и голос её стал почему-то тише. — Жертвой рокового заезда стала Виктория Николаева, дочь ранее упомянутого Михаила Николаева.

Дальше был звук без слов. Адель смотрела, как двигаются губы дикторши, как меняются кадры, но не могла собрать это в предложения.

Конец?

Тгк siatlante