Я люблю тебя

Дорога домой заняла сорок минут, хотя обычно Адель проходила её за пятнадцать.

Она шла медленно, специально растягивая путь, будто вместе с расстоянием можно было растянуть время до момента, когда придётся войти в подъезд, подняться на четвёртый этаж и открыть дверь ключом, холодившим руку.

В кармане у неё лежал телефон, который за последний час вибрировал ещё трижды. Она не смотрела на экран. Знала, что там будет одно и то же слово — «Мама» — и знала, что если сейчас увидит его снова, что-то внутри окончательно щелкнет, а ей нужно было дойти домой целой.

Дверь квартиры открылась легко. В прихожей сразу встретило тяжёлое амбре, которое Адель научилась различать ещё с двенадцати лет: смесь дешёвых сигарет, которые мать курила исключительно в такие вечера, и чего-то спиртового, просачивающегося даже сквозь плотно закрытую дверь кухни.

Свет в коридоре не горел. Горел только на кухне — узкая жёлтая полоса пробивалась из-под двери, и в этой полосе, если приглядеться, можно было различить силуэт, двигающийся туда-сюда, туда-сюда, как маятник.

— Адель.

Голос донёсся раньше, чем она успела снять куртку.

— Я здесь, — отозвалась, не двигаясь с места.

— Зайди.

Кухня встретила светом голой лампочки без абажура и запахом сигаретного дыма, висевшего плотным слоем под потолком, не находя выхода, потому что форточка была закрыта.

Мать сидела за столом. Перед ней стояла початая бутылка вина и пустой бокал, который она то наполняла, то снова опустошала одним быстрым движением запястья. Волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, были распущены и в беспорядке падали на плечи. Глаза — красные, то ли от дыма, то ли от того, что она плакала, а может, и то и другое.

— Садись, — бросила она в пустоту.

Адель опустилась на стул.

Несколько секунд ничего не происходило. Мать курила, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе, которая служила пепельницей вот уже, наверное, лет пять, и смотрела в тёмное окно, за которым продолжал падать мелкий снег.

— Мне позвонила Нина Борисовна, — сказала она наконец. — Твой завуч.

— Я знаю.

— Ты знаешь, — женщина усмехнулась, но лицо её осталось неподвижным. — Конечно, ты знаешь. Ты у нас всегда всё знаешь, всё понимаешь лучше других. Что бы ни случилось — у тебя всегда готов ответ.

— Мам...

— Не перебивай меня, — сказала мать всё тем же ровным тоном. — Дай мне договорить хотя бы раз в жизни, прежде чем ты начнёшь свою защитную речь.

Адель замолчала, сжав руки под столом так сильно, что ногти впились в ладони.

— Она мне рассказала, — продолжила мать, наливая себе ещё вина. Бутылка звякнула о край бокала — руки у неё всё-таки дрожали, несмотря на все это наигранное спокойствие. — Про драку на крыше. Про то, что мальчик из твоей компании держал тебя за горло. Про то, что тебя вызывали к психологу. И про то, из-за чего всё это случилось.

Пауза.

— Скажи мне, что это неправда, — умоляюще произнесла женщина. — Скажи мне, что она что-то перепутала. Что это... недоразумение. Что кто-то что-то не так понял, не так истолковал.

Адель смотрела на капли вина, стекающие по внутренней стороне маминого бокала. Сердце колотилось в самом горле, но отступать было некуда.

— Это правда, — сказала Адель тихо.

Мать закрыла глаза. Долго не открывала их, и Адель могла видеть, как дрожат её веки от желания заплакать.

— Ты встречаешься с девочкой, — сказала она наконец, произнося каждое слово усилием воли. — Из параллельного.

— Да.

— Как давно? С того письма? С тех пор, как ты стала пропадать по вечерам?

— Какая разница... — Шайбакова попыталась отмахнуться, чувствуя, как внутри закипает протест. Ей хотелось защитить свой мир от этого препарирования.

— Как давно, Адель!

Крик прорвался сквозь всю наигранную сдержанность. Адель вздрогнула, а по телу пробежал мгновенный озноб. Хотя чисто рационально она была готова к этой вспышке. Спокойный тон был плотиной, которая рано или поздно должна была прорваться.

— С осени, — выдохнула девушка, глядя прямо в глаза.

— Несколько месяцев, — мать покачала головой. Стул под ней скрипнул, когда она откинулась назад, сжимая пальцами край стола. — Столько ты мне врала. Каждый день. Смотрела мне в глаза за этим столом и врала.

— Я не врала. Я просто не рассказывала.

— Это одно и то же! — голос матери взлетел до той высокой, дребезжащей ноты, которую Адель ненавидела с детства, потому что за ней всегда следовало что-то несправедливое.

— Нет, — Адель заставила себя говорить ровно, хотя внутри всё кипело. — Это абсолютно разные вещи. Я не обязана выкладывать тебе каждую деталь своей жизни. У меня есть право на что-то своё.

Мать издала невесёлый смешок — выдохнула воздух через нос, дёрнув уголком рта, и слово, которое она произнесла следом, прозвучало как ругательство или что-то грязное.

— Право. — Она буквально выплюнула его, подавшись вперёд, а Адель впервые за весь разговор увидела по-настоящему злые складки вокруг её рта. — У тебя есть право, конечно. Ей семнадцать лет и целая куча прав, а у меня — только обязанности. Кормить тебя. Одевать. Содержать. Пахать на двух работах, чтобы у тебя был этот телефон, в котором ты строчишь свои секреты. А потом ещё стоять в кабинете у завуча, краснеть, заикаться, подбирать слова, когда выясняется, что моя дочь...

Она не договорила. Замолчала на середине фразы.

— Скажи это, — подтолкнула Адель. — Договори.

— Что?

— То слово, которое ты не хочешь произносить. Скажи его. Раз уж мы всё равно об этом говорим — скажи его прямо, а не вот это вот «моя дочь...» с многоточием.

— Зачем? — тихо спросила женщина, и этот контраст после крика бил по нервам. — Чтобы ты нашла повод хлопнуть дверью?

— Чтобы мы наконец перестали играть в угадайку, — Адель крепче сжала пальцы в замок. — Ты думаешь обо мне худшее. Так озвучь это.

Мать смотрела на неё несколько долгих секунд, и в этом взгляде было столько всего одновременно, что определить лидирующую эмоцию было невозможно.

— Лесбиянка, — сказала женщина наконец.

Слово прозвучало чужеродно. Адель отметила про себя, как странно мать выговорила его — с запинкой между «с» и «б», как будто это был иностранный язык, который она плохо знала.

— Ты этого хотела?

— Да, — сказала Адель. — Именно этого.

— И что, легче стало?

Шайбакова посмотрела на свои руки — костяшки пальцев побелели от напряжения. Она медленно разжала замок и положила ладони на колени.

— Нет, но хотя бы термины не глотаем.

Ирония не впечатлила ни одну.

Мать потянулась к пачке сигарет, лежавшей на подоконнике и выудила одну дрожащими пальцами. Зажигалка никак не поддавалась: колесо прокручивалось впустую, высекая искры, которые гасли, не успев родиться. Адель же смотрела на эти руки — руки женщины, которая три года в одиночку тащила на себе дом, работу и дочь, — и что-то в том, как они тряслись, резануло её острее, чем все слова, сказанные до этого.

Наконец огонёк заплясал на кончике сигареты. Женщина глубоко затянулась, задержав дым в лёгких на пару секунд,  и выдохнула в потолок долгую серую струю. Дым поплыл к лампочке, закручиваясь в ленивые спирали.

— Крупицу бы такого похуизма и мне...  — проговорила она уже другим тоном, тише. — Ты хоть представляешь, каково было сидеть в кабинете у завуча и слушать, как она мне это рассказывает? Смотреть в её лицо и видеть там... — она замолчала, подбирая слово, — жалость. Ко мне. Потому что моя дочь оказалась... такой. И весь наш подъезд теперь будет знать, весь двор, весь этот город будет шептаться за моей спиной: а вы слышали про Шайбакову, про дочку её, а мать-то, мать-то куда смотрела...

Она резко затушила сигарету в переполненной пепельнице — вмяла её с такой силой, что окурок сплющился, превратился в бесформенный комок бумаги и табака.

— Мне плевать, что будут говорить в подъезде, — сказала Адель.

— А мне не плевать! — снова крикнула мать, и на этот раз в её голосе была уже не только злость. — А мне не плевать, понимаешь? Мне здесь жить! Мне каждый день выходить из этого подъезда, идти в этот магазин, здороваться с этими соседями, работать на этой работе, где меня и так все считают неудачницей — брошенная мужем, одна тянет ребёнка, — а теперь ещё и это! Ты хоть подумала обо мне, когда решила... когда ты решила заявить об этом на всю школу? Ты хоть на секунду подумала о том, каково мне будет? Не тебе, не твоей... подруге, а мне? Или я для тебя уже просто функция — покормить, одеть и обуть, а на чувства мои всем плевать?

— Я не заявляла, — голос дрогнул впервые за весь разговор. Адель почувствовала, как к глазам подступает предательская влага, и заморгала часто-часто, пытаясь отогнать её обратно.— Это случайно вскрылось. Я не собиралась делать из этого какое-то заявление, мам, я просто... я просто хотела быть с человеком, который мне важен.

— «Быть с человеком», — повторила мать с горькой издёвкой. — Тебе семнадцать лет, Адель. Что ты вообще понимаешь в том, что такое «важен»?

— То же, что и ты понимала в семнадцать, когда познакомилась с папой, — сказала Адель, и это, кажется, было первым за весь вечер ударом, который она нанесла намеренно.

Мать медленно, как во сне, обернулась. Глаза её, обрамлённые сеткой мелких морщин, которые Адель почему-то избегала разглядывать, смотрели на неё с таким выражением, будто она увидела перед собой не свою дочь, а незнакомого человека. Чужого, опасного — и в то же время пугающе знакомого.

— Твой отец, — голос её прозвучал невероятно глухо. — Твой отец был ошибкой. Самой большой ошибкой в моей жизни. Ты сейчас сравнила свою... свою ситуацию с тем, что было у нас, но ты даже не знаешь, чем это кончилось. Он ушёл, Адель. Ему было плевать на меня, плевать на тебя, плевать на всё, что мы строили семь лет. Семь лет! Я думала, что это навсегда. В семнадцать лет я думала, что встретила любовь всей своей жизни, а через семь лет он просто собрал чемодан и уехал в другую страну, оставив меня с трёхлетней дочерью на руках и долгом за квартиру.

Она замолчала, переводя дыхание. Пальцы её машинально нащупали пачку сигарет, но на этот раз она не стала закуривать — просто сжала её в кулаке, сминая картон.

— А теперь ты сидишь передо мной, — продолжила она, — и говоришь о какой-то девочке из школы так, будто это оно самое и есть. Будто в семнадцать лет можно понять, кто тебе важен, а кто просто... эпизод. И я смотрю на тебя и вижу себя. Себя двадцать лет назад. Такую же упрямую, такую же уверенную, что весь мир неправ, а я одна знаю, как надо. И знаешь, что? Мне страшно. Мне до чёртиков страшно за тебя, потому что я знаю, чем это может кончиться. Не тем, что соседи будут шептаться, — это ерунда, это я как-нибудь переживу. А тем, что через пять лет ты останешься одна, с разбитым сердцем, и никого не будет рядом. И хорошо, если просто разбитым сердцем. А если...

Она осадила себя, но Адель уже поняла.

— Если что? — спросила она. — Договаривай. Мы же договорились — никаких многоточий. Если что — если СПИД? Если гепатит? Если меня изобьют в подворотне? Ты это хотела сказать?

Мать смотрела на неё молча. И в этом молчании было согласие.

— Да, — сказала она наконец. — Да, именно это. Я все это время после разговора с завучем думаю: что будет с моей дочерью? В мире, где таким, как ты, до сих пор бьют лица просто за то, что они держатся за руки не с теми, с кем надо. Где вас увольняют с работы. Где вас тычут пальцами на улицах. Где ваши семьи распадаются, а родители отрекаются. Ты думаешь, я не знаю ничего про этот мир? Я живу в нём дольше тебя.

Пачка сигарет плюхнулась на стол.

— Давай переждем. Это блажь, понимаешь? Это подростковая блажь, которая пройдёт, а ты уже готова из-за неё разрушить всё — свою репутацию, моё спокойствие, свою же будущую жизнь...

— Это не блажь, — перебила Адель, с усталостью от одних и тех же слов. — Мне это уже говорили сегодня, мам. Психолог, завуч — все, буквально все, говорят мне одно и то же: подожди, подумай, это пройдёт. А это не проходит. Понимаешь? Не проходит уже полгода. Не проходило бы и через год, и через пять лет. И либо ты примешь меня такую, либо...

Она осадила себя. Слово «либо» повисло в воздухе, набухая невысказанными продолжениями: либо мы так и будем жить — в параллельных мирах, за одним столом, но по разные стороны пропасти; либо я уйду, как только смогу; либо это никогда не станет по-настоящему нормальным.

Женщина долго молчала, глядя стеклянными глазами куда-то сквозь Адель.

— Ты знаешь, что она из себя представляет? — спросила она наконец. — Эта твоя... Николаева. Мне Нина Борисовна кое-что рассказала. Про её семью. Про то, чем она занимается в свободное время. Гонки, мотоциклы, компания какая-то подозрительная... Там взрослые мужики, Адель, не мальчики из твоего класса.

— Ты о ней ничего не знаешь, — сказала Адель резко. — Ничего. Не смей о ней говорить, не зная её.

— А ты знаешь? — мать наклонилась вперёд. — Ты уверена, что знаешь эту девочку? Или ты просто увидела красивую картинку — байкершу, бунтарку, всё, что тебе так нравится в кино, — и решила, что влюбилась? Ты вообще понимаешь разницу между настоящим чувством и... и вот этим вот, — она неопределённо повела рукой в воздухе, словно пытаясь нащупать нужное слово, — очарованием?

— Хватит, — сказала Адель, вставая из-за стола так резко, что стул с грохотом отъехал назад. — Я не буду это слушать.

— Сядь!

— Нет.

— Шайбакова, я сказала — сядь!

Это была последняя линия обороны. Мать использовала её только в крайних случаях — фамилию, командный тон, который, казалось, был унаследован от какой-то прабабки, пережившей войну и умевшей останавливать скандалы одним только голосом. Раньше это работало. В детстве Адель сжималась, когда слышала этот тон, и подчинялась, но сейчас она была уже не ребёнок. Сейчас этот тон только подлил масла в огонь.

— Я сказала — нет! — крикнула Адель, и голос сорвался, стал выше, чем ей хотелось бы, но остановиться она уже не могла. — Я не буду сидеть здесь и слушать, как ты называешь мою жизнь блажью, а человека, которого я люблю, — подозрительной компанией! Ты вообще меня слушаешь? Я сказала — люблю! Это не игра, не эксперимент, не способ позлить тебя!

В кухне повисла тишина. Адель стояла, тяжело дыша, как после долгого бега, и чувствовала, как колотится сердце где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Она сама не ожидала от себя такого всплеска. Весь вечер она держалась — отвечала холодно, отстранённо, стараясь не давать волю эмоциям, — и вот теперь всё, что копилось месяцами, вырвалось наружу в один момент.

Лицо женщины медленно менялось — злость сходила с него, уступая место чему-то другому, гораздо более уязвимому.

— Ты меня совсем не жалеешь, — сказала она тихо. — Совсем.

Адель стояла у двери. До выхода из кухни оставалось два шага. До входной двери — ещё пять. До того момента, как она хлопнет ею и выбежит в ночь, к Вике  — меньше минуты. Она могла сделать это. Могла уйти, и это было бы самым логичным завершением этого кошмарного дня, но что-то остановило. Может быть, этот тихий голос — такой разительный контраст с тем криком, который был всего минуту назад. Может быть, то, как мать сидела — ссутулившись, обмякнув, будто из неё выпустили весь воздух. Может быть, то, что она всё ещё не подобрала рассыпанные по столу сигареты.

— А ты меня жалеешь? — так же тихо спросила Адель. — Ты хоть раз спросила меня за весь этот разговор — как я себя чувствую? Что я чувствую? Тебя интересует только то, что скажут соседи, что подумает Нина Борисовна, как это отразится на тебе. А обо мне ты подумала? О том, каково мне было там сидеть, в кабинете, слушать, как взрослые люди обсуждают меня, будто я какая-то проблема, которую нужно устранить?

— Я твоя мать! Конечно, я о тебе думаю!

— Тогда почему я всегда чувствую себя виноватой? — голос Адель дрогнул, и слёзы, которые она сдерживала весь этот бесконечный день — с самого утра, с той минуты, как Макс схватил её за горло на крыше, — наконец прорвались, покатились по щекам, но она не стирала их, продолжала стоять прямо, глядя матери в глаза. — Виноватой в том, что я такая, какая есть. Виноватой в том, что папа ушёл. Виноватой в том, что ты несчастна. Я устала, мам. Я так устала быть виноватой за всё сразу.

Женщина сидела, глядя на дочь, и по её лицу тоже потекли слёзы — беззвучно, без всхлипов, как будто плакать вслух было ещё одним унижением, которое она себе не позволяла.

— Я ненавижу нашу ругань, которая ни к чему не приводит. Мы постоянно цапаемся только ради того, чтобы задеть друг друга, а после делаем вид, что ничего не было. Так зачем ты опять начинаешь? Тебе не на кого поорать? Почему губкой для твоих больных слов всегда должна быть я? Почему???

Последний вопрос Адель прокричала, ударяя руками по столу так, что подпрыгнула маслёнка и покатилась на пол сахарница, разбрасывая белые крупинки по линолеуму. А потом что-то кончилось. Запас ярости и сил, запас всего, что держало её на ногах весь этот день, — кончился, и она почувствовала, как ноги подкашиваются, как спина, которую она так старательно держала прямо, вдруг отказывается служить. От собственного бессилия она сползла по столу вниз и опустилась на холодный кухонный пол. Прижалась спиной к ножке стола, обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и продолжила реветь в истерике уже там — на полу, сжавшись в комок, как в детстве.

Весь бесконечный день, начавшийся с удушья на крыше и закончившийся лавандовым допросом у психолога, наконец вывалился наружу грязной, неуправляемой истерикой. Воздуха в лёгких снова не хватало, гортань саднило от рыданий, а белый воротник свитера, уже испачканный кровью, теперь пропитался горячими слёзами. Адель трясло так сильно, что зубы стучали друг о друга.

— Ты даже папе меня сплавить пыталась, о чем я тут треплюсь...

Мать не двинулась с места. Она осталась сидеть на стуле, окаменевшая, с неестественно прямой спиной, словно этот крик Адель физически пригвоздил её к дереву. Слёзы катились по её лицу, оставляя влажные дорожки на тональном креме, но она даже не подняла руку, чтобы их стереть.

— Поднимись, — мертвым голосом произнесла мать сверху. — Хватит устраивать сцены, Адель. На пол-то зачем ложиться? Простудишься ведь. У тебя лодыжка только заживать начала.

Этот бытовой, колючий упрёк простуды посреди рухнувшего мира прозвучал настолько нелепо, что Адель чудом не разразилась в хохоте.

Мать поднялась, её домашние тапочки сухо шуршали по полу. Она подошла к раковине, открыла кран. Налив полный стакан, она вернулась и протянула дочери.

— Ты будешь ходить в школу и возвращаться домой, — сказала мать. — Не заходя к ней. Не встречаясь с ней после. Пока я не пойму, что делать.

— Ты не сможешь это контролировать.

— Я знаю. — Женщина подняла сахарницу. — Я прошу тебя, Адель. Дай мне время.

///

Ночью она долго не могла уснуть.

Лежала в темноте своей комнаты, глядя в потолок, где уличный фонарь рисовал через штору полосы жёлтого света, и слушала звуки квартиры — как мать ещё долго сидела на кухне, как несколько раз хлопнула дверца холодильника, как под конец, уже далеко за полночь, скрипнула дверь её спальни и всё стихло.

Только тогда Адель достала телефон.

«ты живая?» — написала Вика ещё в десять вечера.

Адель долго смотрела на это сообщение, прежде чем ответить.

«Живая, но всё херово».

Ответ пришёл почти мгновенно, будто Вика всё это время держала телефон в руке, ожидая.

«расскажешь?»

Адель хотела написать всё — каждое слово, каждую деталь этого разговора, но пальцы отказывались это делать, будто пересказывание сделало бы всё произошедшее ещё более реальным, чем оно уже было.

«Мама знает, — написала она наконец. — Про нас. Ей завуч рассказала».

Долгая пауза. Три точки появились и исчезли несколько раз, прежде чем пришёл ответ.

«как она отреагировала?»

«Плохо. Очень плохо. Кричала, плакала, говорила, что это блажь. Что я порчу ей жизнь».

«мне жаль».

«Не извиняйся. Это не твоя вина».

«знаю, но всё равно жаль, что тебе приходится это разгребать».

Адель смотрела на экран, чувствуя, как в груди что-то теплеет — становится немного легче от того, что есть человек, который рядом, даже через несколько кварталов темноты и снега, даже через экран телефона.

«Я хочу тебя увидеть», — написала она.

«тоже. но сейчас, наверное, не лучшая идея. дай ей немного остыть».

«Знаю. Просто... скучаю уже».

« и я скучаю. спи, милая. завтра будет легче».

Легче не стало.

///

Следующие несколько дней превратились для Адель в череду одинаковых, серых, выцветших событий, которые она проживала на автопилоте, не чувствуя ни начала, ни конца каждого дня — только их бесконечное повторение.

Мать не кричала больше. Это было бы, наверное, даже легче — крик хотя бы был честным, прямым выражением того, что происходило внутри. Вместо этого началось что-то другое, гораздо более изматывающее: тотальный, дотошный, невыносимый контроль.

Мать провожала её до школы — не физически, конечно, это было бы слишком даже для неё, — но звонила ровно в тот момент, когда, по её расчётам, Адель должна была войти в здание, и если звонок оставался без ответа хотя бы минуту, следовал второй, третий, а после — сообщение, полное беспокойства: «Где ты?» «Почему не отвечаешь?» «Ты должна быть в школе».

После уроков — то же самое. Мать требовала, чтобы Адель возвращалась домой сразу, без задержек и «прогулок с подругами», как она это теперь называла, вкладывая в слово «подруги» такой явный сарказм, что Адель каждый раз хотелось хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят, лишь бы не слышать этого.

Телефон мать не забирала — до этого дело не дошло, — но каждый вечер, приходя проверить, спит ли дочь, она задерживалась в дверях чуть дольше обычного, будто надеялась застукать её за перепиской, поймать с поличным, найти доказательство того, что запрет игнорируется.А запрет был прост и категоричен: никаких встреч с Николаевой. Никаких визитов друг к другу, никаких прогулок, никакого гаража.

И все же с Викой они общались, но только перепиской.

Это было странное, непривычное существование — любить человека через экран телефона и короткие сообщения, которые Адель писала украдкой, под одеялом, приглушив яркость до минимума, чтобы полоска света не пробивалась из-под двери и не выдавала её матери, которая, кажется, теперь спала вполуха, как сторожевая собака, готовая вскочить при малейшем шорохе.

«как ты?» — писала Вика каждый вечер, и в этих двух словах умещалось столько всего, что Адель иногда подолгу смотрела на экран, прежде чем найти в себе силы ответить честно.

«Держусь. А ты?»

«держусь. скучаю по тебе так, что это даже смешно, если подумать».

«Совсем не смешно».

«ну да. не смешно».

Иногда они разговаривали часами — обо всём и ни о чём, о фильмах, которые обе смотрели когда-то давно, о музыке, которую Вика ставила в гараже, когда работала с движками, о планах, которые становились всё более расплывчатыми, потому что оба знали: строить планы на будущее, когда настоящее так шатко, — занятие безрассудное.

«Как думаешь, сколько это продлится?» — спросила однажды Адель, имея в виду не что-то конкретное, а весь этот режим осадного положения, в котором она теперь жила.

«не знаю, — честно ответила Вика. — моя мать после прошлой школы так же не разговаривала со мной три недели».

«А в этот раз? Она, вроде, была очень зла».

«зла она была не из-за нас с тобой, этим мы ее не удивили. её душевную организацию пошатнуло то, что после восьмичасовой операции она должна была выслушивать нашу «полоумную» администрацию».

«Полоумную?»

«она ненавидит Борисовну с самого перевода. хз, что они не поделили, но насколько я помню, муж Борисовны лежал в отделении у мамани. мозги ей делал, видимо».

«Я уж думала, тебе тоже влетело».

«за меня не переживай, не впервой».

Иногда переписка становилась почти невыносимой в своей нежности, той нежности, которая рождается именно из дефицита, из невозможности прикоснуться, обнять, просто сесть рядом и помолчать вместе.

«я так хочу тебя обнять, что у меня буквально руки затекли от того, что они пустые», — написала как-то Вика в два часа ночи, и Адель сразу же прочитала.

«У меня то же самое», — написала она в ответ. — «Как будто мне ампутировали половину тела и теперь она болит, хотя её нет».

«фантомные объятия».

«Именно».

«продержимся, — писала Вика каждый раз в конце. — это пройдёт. не мы — оно пройдёт».

Адель верила ей. Не потому, что была уверена в скором разрешении ситуации с матерью, а потому, что верить Вике — в принципе, во всём — стало для неё чем-то настолько естественным, что она давно перестала анализировать, откуда берётся эта вера.

«кстати, ты какой веры?»«я в тебя верю».

///

Тридцатого декабря, поздно вечером, когда весь дом уже спал, Адель услышала звук, который не спутала бы ни с чем другим.

Гул мотора, который она узнала бы даже сквозь сон.

Девушка вскочила с кровати так резко, что чуть не упала, запуталась ногами в одеяле, бросилась к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.Внизу, во дворе, у самого подъезда, под тусклым светом единственного работающего фонаря, стоял байк. Чёрный, с тонким слоем снега на седле, который никто не удосужился смахнуть. А рядом стояла она — в своей неизменной кожаной куртке, с капюшоном, натянутым поверх шапки, засунув руки в карманы, и смотрела вверх, на окна дома, будто пытаясь угадать, за каким из них спит — или не спит — Адель.

«выйдешь на пять минут?» - пришло уведомление.

Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Адель схватила первую попавшуюся куртку, накинула её поверх пижамы, сунула ноги в тапки и на цыпочках, стараясь не издать ни звука, вышла из комнаты.

Дверь в спальню матери была плотно закрыта. Из-под неё не пробивалось света. Адель прислушалась — тишина.

Она открыла входную дверь так осторожно, будто от этого зависела вся её дальнейшая жизнь, выскользнула на лестничную клетку и застыла, прислушиваясь ещё несколько секунд. Тишина. Только шорох бетона под её собственными ногами, когда она начала спускаться, перепрыгивая через ступеньку, задыхаясь не столько от скорости, сколько от того чувства, которое поднималось в груди — смеси страха быть пойманной и абсолютного, неудержимого счастья.

Дверь подъезда она толкнула плечом и, наконец, вырвалась наружу, в морозный, колючий, пахнущий снегом воздух.

Вика обернулась на звук.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через занесённый мелким снегом двор, не двигаясь.

А потом Адель побежала.

Она пересекла двор за несколько секунд, снег летел из-под кроссовок, дыхание рвалось белыми клубами пара, и когда она наконец добежала до Вики, то буквально врезалась в неё, обхватила руками так крепко, что та охнула от неожиданности, но тут же обняла в ответ, зарывшись лицом в её растрёпанные, не убранные под шапку волосы.

— Привет, — прошептала Вика ей в макушку.

— Привет, — прошептала Адель в ответ, голос предательски дрогнул.

Они стояли так, — наверное, целую минуту, не разговаривая, просто впитывая друг друга, тепло, запах, само присутствие, которого им так не хватало все эти дни.

— Как ты меня нашла? Ну, то есть, как ты решилась приехать? — спросила наконец Адель, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Вики в тусклом свете фонаря.

— Не могла больше терпеть, — призналась та мягко. — Мне нужно было тебя увидеть. Хоть на пять минут.

— Мама может проснуться.

— Тогда у нас есть эти пять минут, — сказала Вика с полуулыбкой, которая заставляла что-то тёплое разливаться в груди Адели. — Надо их ценить.

Они сели на ступеньки подъезда, Вика сняла куртку и постелила её на холодный бетон, несмотря на протесты Шайбаковой.

— Ты замёрзнешь, — сказала Адель, пытаясь оттащить куртку обратно. — Ты вообще с ума сошла? Минус десять на улице.

— У меня свитер тёплый, — отмахнулась Вика. — А ты вон вообще в одной ночнушке выскочила. Садись давай, не спорь.

Адель хотела возразить ещё что-то — про пневмонию, про менингит, про то, что Вика вечно лезет в герои без малейшего повода, — но Вика уже опустилась на расстеленную куртку и похлопала ладонью рядом с собой, и этот жест был таким домашним, что все возражения застряли где-то в горле. Она села, чувствуя, как холод бетона даже через кожу куртки пробирается сквозь штаны, — но Вика тут же подвинулась ближе, прижалась плечом к её плечу, и холод отступил.

Где-то вдалеке, за хрущёвками и гаражами кто-то запускал петарды — слышались хлопки, редкие и одинокие, как репетиция перед завтрашним салютом. Ещё сутки до Нового года, а люди уже не могут терпеть.

Вика первой нарушила молчание.

— Как дома?

Адель не ответила сразу. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и думала о том, как много всего случилось с того дня, когда они виделись в последний раз. Ей казалось, что прошёл год. Может, даже больше.

— Плохо, — честно ответила Адель. — Контроль тотальный. Она проверяет каждый шаг, каждый звонок. Она даже в школу звонит, представляешь? Узнаёт, была ли я на всех уроках. Я себя чувствую как... не знаю, как заключённая на домашнем аресте.

— Мне жаль.

— Не извиняйся, — Адель слабо улыбнулась, вспоминая их переписку. — Это не твоя вина, помнишь?

— Помню, — Вика тоже улыбнулась, но в этой улыбке была какая-то тень, что-то, что Адель тут же уловила своим обострённым за последние месяцы чутьём.

— Что-то не так? — спросила она осторожно.

Вика отвела взгляд, уставилась прямо перед собой, в снег и темноту двора, туда, где за пустырём начинался частный сектор с редкими жёлтыми окнами. Её пальцы, до этого спокойно лежавшие на колене, затеребили край рукава куртки, постеленной под ними. Обычно Вика была спокойна, как удав, а сейчас в ней было что-то, что требовало выхода, но она то ли не решалась, то ли не могла подобрать слов.

— Нет, — сказала она наконец. — Всё нормально.

Но Адель видела — не нормально.

— Просто скучала, — практически прошептала девушка. — Очень.

Она замолчала. Потом — не дав Адель вставить ни слова — подняла руку и коснулась её лица. Холодные пальцы легли на щёку — сначала робко,  спрашивая разрешения. А потом, когда Адель не отстранилась, а, наоборот, подалась навстречу, ладонь Вики легла плотнее, обхватила скулу, и большой палец медленно, невесомо провёл по коже — от уголка губ к виску, стирая снежинку, упавшую на ресницу.

— Я думала о тебе каждый день, — проговорила Николаева. — Каждую минуту. Это сводило с ума. Я садилась на байк и ехала куда глаза глядят, лишь бы не сидеть дома и не пялиться в телефон, ожидая, что ты напишешь. Я не могла спать. Я не могла есть. Я злилась на весь мир — на твою мать, на завуча, на эту дуру-психолога, на себя за то, что не могу ничего исправить. Я прикидывала, сколько дней осталось до каникул, и мне казалось, что это вечность. — Она перевела дыхание. — Я не умею говорить такие вещи. Ты знаешь. Я вообще ни хрена не умею — только гонять на байке и вляпываться в неприятности. Но я скучала. Так, как не скучала ни по кому никогда.

Адель смотрела на неё и видела, как в тусклом свете фонаря блестят её глаза.

— А я думала, это я одна так, — прошептала она. — Думала, ты там, со своими друзьями, со своей свободной жизнью, и тебе легче. Что ты справляешься. Ты ж сильнее меня.

— Я не справляюсь, — сказала Вика. — Я без тебя не справляюсь, только делаю вид.

Пар от губ Вики касался щеки Адель, тёплый на фоне мороза. Николаева всё ещё держала ладонь на лице своей девушки, пока та чувствовала, как эта ладонь теплеет, напитываясь её собственным жаром. И она больше не могла ждать. Не хотела.

Она подалась вперёд первой — сократила последние сантиметры, которые ещё оставались между ними, и прижалась губами к губам Вики. Поцелуй начался мягко, как будто они целовались впервые, хотя на самом деле это было далеко не в первый раз. Но в нём было что-то новое — что-то от этого снега, от этой ночи, от трёх недель разлуки, которые наконец закончились. Губы Вики были холодными и чуть шершавыми, но внутри прятался жар, который Адель почувствовала сразу. Она чуть сильнее надавила губами, и Вика ответила — её рука скользнула с щеки на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе.

Адель запустила руки под под толстый свитер, кончики её холодных пальцев коснулись горячей спины Вики — та вздрогнула, но не отстранилась, а только выдохнула в поцелуй что-то неразборчивое, похожее на стон и на смех одновременно. Ткань свитера пахла бензином и зимой, а кожа под ней была гладкой и тёплой. Адель провела пальцами вверх по позвоночнику, отчего Вика вздрогнула снова, оторвалась от её губ ровно на секунду, прошептала: «Ты вообще...» — и не договорила, потому что Адель снова притянула её к себе и поцеловала ещё крепче.

Поцелуй стал глубже, жарче, а снег, падающий на их лица, таял мгновенно, не успевая долететь до кожи. Вика чуть отклонилась назад, потянув Адель за собой, и та почти легла на неё сверху — колени упирались в бетонную ступеньку, руки всё ещё блуждали под свитером, а губы не разрывались ни на секунду. Где-то на задворках сознания Адель отметила, что они сидят у подъезда  и их может кто угодно увидеть — соседи, прохожие, мать, которая, возможно, уже проснулась и заметила открытую дверь, — но ей было плевать. Совершенно плевать.

Когда они наконец оторвались друг от друга — одновременно, будто по безмолвному сигналу, — оба дышали тяжело, часто, и пар от их дыхания клубился в воздухе, как дым от сигарет. Лоб Вики прижался ко лбу Адель. Нос к носу. Ресницы, мокрые от растаявшего снега, почти соприкасались. Вика улыбалась так открыто, что у Адель защемило где-то под рёбрами.

— Ты сумасшедшая, — прошептала Вика. — Не замерзла еще?

— Я с тобой, — ответила Адель. — С тобой не замёрзну. Ты горячая, как печка. Честное слово, ты вообще человек или радиатор в кожаной куртке?

— Я байкер, — сказала Вика с притворной серьёзностью. — У нас температура тела выше, чем у обычных людей. Это научный факт.

— Врёшь.

— Проверь, — Вика взяла её холодную ладонь и прижала к своей шее, туда, где под кожей бился пульс. — Чувствуешь? Горячо?

Горячо было — и от пульса, и от кожи, и от всего этого момента. Адель, опускаясь на уровень грудной клетки, чувствовала, как сердце Вики колотится под её пальцами — так же быстро, как её собственное. Она провела ладонью выше, по шее, по линии челюсти, и остановилась, коснувшись большим пальцем уголка губ Вики. Та прикрыла глаза — всего на секунду, но в этой секунде было что-то такое доверчивое, такое уязвимое, что у Адель перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, — сказала она без подготовки. Слова вырвались сами — но она не жалела о них. Она ждала этого момента слишком долго, чтобы теперь взвешивать каждое слово.

Вика открыла глаза. Посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом, в котором было всё: и удивление, и недоверие, и страх. Она всегда боялась этого слова. Адель знала. Вика не говорила о любви — она показывала её поступками: приезжала ночью, защищала, выслушивала, держала за руку, когда было страшно. Но произнести это вслух для неё было почти невозможно, как будто слова делали чувство слишком реальным и хрупким, лёгкой мишенью для того, чтобы его отобрали и разбили.

— Я тоже, — сказала Вика шёпотом. Но без колебаний. — Я тоже тебя люблю. Твою ж... Я, кажется, никогда этого никому не говорила. Я люблю тебя.

— И что теперь? — спросила Адель, улыбаясь.

— Теперь, — Вика посмотрела на неё и вдруг ухмыльнулась, — теперь я отвезу тебя кататься. Прямо сейчас. Пока твоя мама не проснулась и не вышла сюда с ремнём.

— Ты ненормальная, — Адель рассмеялась. — Ночь, гололёд, у тебя даже шлема второго нет!

— Шлем? — Вика сделала вид, что задумалась. — Шлем — это для слабаков. А мы с тобой...

Она не договорила. Вместо этого она встала, потянув Адель за собой, и та поднялась, всё ещё смеясь, всё ещё не веря, что всё это происходит на самом деле. Вика стряхнула снег с куртки, накинула её Адель на плечи и застегнула молнию до самого подбородка. От куртки пахло Викой.

— Пять минут, — сказала Вика. — Один круг вокруг района. Обещаю, я буду ехать медленно, как черепаха. Как очень осторожная черепаха, которая дорожит своей жизнью и жизнью своей девушки.

— Ты не умеешь ездить медленно.

— Ради тебя научусь.

Она протянула руку — ладонью вверх, приглашая. Снежинки падали на раскрытую ладонь и таяли, оставляя крошечные капельки воды. Адель смотрела на эту руку и думала о том, что завтра Новый год. Что всё может измениться. Что впереди — целая жизнь, и в ней будет всё: и страх, и непонимание, и косые взгляды, и разговоры с матерью, которые ещё не закончены. Но сейчас — именно сейчас, в эту секунду, — всё было правильно. Всё было на своих местах. И она взяла Вику за руку.

Викины пальцы сомкнулись вокруг её ладони.

— Ну что, — сказала девушка, — готова?

— К чему?

— Ко всему. — Вика ухмыльнулась, дёрнула плечом, смахивая с него снежинку. — К ночной поездке. К ветру в лицо. К тому, что завтра Новый год, а ты даже салаты не нарезала. К тому, что твоя мама, возможно, меня убьёт, когда мы вернёмся. Ты готова ко всему этому?

Адель засмеялась, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. С ней. Сейчас.

— К последнему пункту я точно не готова. Мама у меня... ты знаешь. Она только-только начала привыкать к мысли, что её дочь — это не то, что она себе представляла. А если она увидит нас на байке, ночью, без шлема...

— Со шлемом, — перебила Вика. — Я тебе свой отдам.

— А ты?

— А у меня голова крепкая. Проверено. — Она постучала костяшками пальцев по своему лбу с таким серьёзным видом, что Адель снова рассмеялась, и смех этот разлетелся по пустому двору.

— Ладно, — сказала Адель, выдыхая облако пара. — Ладно. Поехали, пока я не передумала.

Вика не стала ждать. Она дёрнула её за руку и они вместе, спотыкаясь о заснеженный бордюр, смеясь и скользя по припорошённому льду асфальта, побежали к байку. Тот стоял всё там же, под фонарём. Вика смахнула снег с седла одним широким движением, потом стянула с ручки шлем и протянула Адель.

— Держи.

— Я не...

— Шайбакова, надевай. Я сказала — в шлеме, значит, в шлеме. Я за тебя отвечаю. Перед твоей мамой и перед собой.

Адель взяла шлем обеими руками. Он был тяжёлым, холодным, пах изнутри Викой. Она натянула шлем на голову, и мир сразу стал тише — звуки приглушились, остался только шум собственного дыхания и стук сердца, который, кажется, разносился по всему шлему, как по пустому ведру. Вика помогла застегнуть ремешок — её пальцы ловко справились с застёжкой, — а потом отступила на шаг, оценивая результат.

— Ну вот, — сказала она, и её голос донёсся до Адель слегка приглушённо, но всё равно различимо. — Красота вопиющая.

— Я выгляжу как дура.

— Ты выглядишь как самая красивая дура в этом городе. Садись.

Вика перекинула ногу через седло, опустилась на байк, и тот слегка просел под её весом. Она повернула ключ зажигания, и двигатель ожил — заурчал низко, заполняя собой весь двор.

Адель села, обхватила её за талию и прижалась грудью к спине.

— Готова? — голос Вики донёсся до неё сквозь гул мотора.

— Готова.

— Тогда держись.

Они выехали со двора на пустую дорогу, город раскрылся перед ними. В окнах домов горели гирлянды, на перекрёстках стояли ёлки, витрины магазинов были разрисованы белой гуашью: снеговики, олени, «С Новым годом!» корявыми буквами. Город спал, но спал неспокойно, — предвкушал завтрашний праздник.

— Меняем конфигурацию, — сказала Вика, останавливая байк на обочине.

Фара байка выхватывала из темноты заснеженные деревья и убегающую вперёд ленту асфальта. Николаева заглушила двигатель, слезла с байка и потянулась, разминая затёкшие плечи.

— Садись вперёд, — сказала она, кивая на руль.

— Чего? — Адель уставилась на неё, всё ещё сидя на пассажирском сиденье.

— Хочешь порулить? Тут дорога пустая, машин нет, никто не увидит. Давай, Шайбакова, чего ты? Ты ж умеешь.

Адель умела. Они обе знали это.

— Ладно, — Адель ухмыльнулась. — Только не ной потом, что я твой байк угроблю.

— Ты его не угробишь. Ты его любишь почти так же, как меня.

— Почти, — согласилась Адель, перекидывая ногу через седло и усаживаясь вперёд. — Но ты всё-таки на первом месте.

— Я знаю, и я не ревную.

Вика уселась позади, придвинулась вплотную, чтобы Адель спиной почувствовала тепло её тела. Руки Вики легли ей на талию. Она не страховала.

Адель завела двигатель, привычным движением выжала сцепление, включила первую. Байк под ней был знакомым, родным — она знала каждый его звук, каждую вибрацию, каждую особенность характера, как знают повадки близкого человека.

— Чуть-чуть, — сказала Вика. — Просто прокатимся. Хочу на тебя посмотреть.

— На меня или на дорогу?

— На тебя. Дорогу я и так знаю.

Адель усмехнулась, байк тронулся с места. Они медленно покатились по пустой дороге, пока снег скрипел под шинами. Было тихо, спокойно, сонно — и именно это спокойствие вдруг что-то переключило в Адель. Может быть, весь этот вечер. Может быть, последние недели. Может быть, просто желание почувствовать настоящую скорость — не пассажиром, а за рулём.

Она выжала газ резко и до упора.

Двигатель взревел, байк рванулся вперёд, и снежная дорога превратилась в размытую белую полосу. Ветер ударил в лицо. Адель переключила передачу, потом ещё — байк набирал скорость, слушаясь каждого её движения, а она сама чувствовала, как внутри поднимается огонь.

Сзади раздался смех — хриплый и восторженный.

— Шайбакова! — голос Вики перекрывал ветер и рёв мотора, но в нём не было ни капли страха. — Давай, давай, жми!

Адель рассмеялась в ответ и выжала газ до конца. Байк понёсся так, что деревья вдоль дороги превратились в сплошную чёрную стену. Снег летел в лицо, забивался под шлем, таял на разгорячённых щеках. Спидометр показывал цифру, которую Адель даже не успела осознать — она не смотрела на приборы, она смотрела только на дорогу.

— Ты психопатка! — прокричала Вика, когда в её голосе звенел такой восторг, какого Адель никогда раньше не слышала. — Я люблю тебя! Ты это понимаешь?! Я. Тебя. Люблю!

Адель ничего не ответила, просто продолжала гнать, чувствуя, как руки Вики сжимают её талию, как они вместе вписываются в поворот, как байк слушается идеально, как будто они с ним — одно целое, и Вика — тоже часть этого целого.

Девушка сбросила скорость только через пару минут, потому что впереди показался поворот, а гололёд никто не отменял. Байк замедлился, двигатель заурчал тише, и в наступившей тишине стало слышно, как они обе тяжело дышат.

Адель остановилась на обочине. Заглушила двигатель. Стянула шлем.

— Ну как? — спросила она, оборачиваясь.

Вика сидела сзади, всё ещё держась за её талию. Глаза горели. Улыбка — от уха до уха. Она выглядела как человек, который только что получил самый лучший подарок в своей жизни.

— Ты серьёзно спрашиваешь? — девушка наклонила голову, всё ещё улыбаясь. — Адель, это было... у меня слов нет. Ты меня пассажиром на собственном байке прокатила так, как я сама себя не катаю. Где ты этому научилась?

— У тебя, — сказала Адель. — Ты меня учила.

— Я учила тебя ездить, а не выжимать сто двадцать на просёлке в снегопад. Этому я тебя не учила.

— Это само пришло. Экспромт.

Вика расхохоталась. Потом подалась вперёд, обхватила Адель за плечи, прижалась щекой к её спине.

— Знаешь что? — сказала она, всё ещё смеясь. — Больше никогда не пущу тебя за руль. Потому что ты меня сделала. На моём же байке. Это унизительно.

— Ученик превзошел учителя.

— Это правда, — согласилась Вика. — Ладно. Ещё кружок — и домой. Только теперь моя очередь. Хочу отыграться.

— Соревнуешься со мной?

— С тобой, Шайбакова, я теперь всегда буду соревноваться. Ты задала планку. Придётся соответствовать.

До двора они долетели за считанные минуты — Вика действительно отыгрывалась, выжимая из байка всё, на что тот был способен, и Адель, сидя сзади и вцепившись в её свитер, смеялась в голос, потому что это было чистое, ничем не разбавленное счастье. Ветер, снег, скорость, рёв мотора, и впереди — спина Вики, тёплая, живая, родная. Что ещё нужно?

Когда они въехали во двор, снегопад немного утих. В окнах домов горели редкие огни — кое-где ещё не спали.

Несколько секунд они сидели молча, не двигаясь. Байк остывал, потрескивая. Пар от их дыхания смешивался в воздухе. Адель всё ещё держала Вику за талию, хотя байк уже стоял, и можно было отпустить, но не хотелось. Вообще не хотелось размыкать рук.

— Приехали, — сказала Вика.

— Приехали, — эхом отозвалась Адель.

Девушка слезла с байка. Ноги слегка дрожали — то ли от долгой поездки, то ли от пережитого адреналина. Она стащила с головы шлем, который всё это время честно продержался у неё на голове, и протянула Вике. Та приняла его, но вместо того чтобы убрать, просто поставила перед собой на бензобак.

Они стояли на пятачке, с которого начался этот вечер. Тот же фонарь, тот же снег, та же девятиэтажка с жёлтыми окнами. И всё-таки всё было по-другому. Как будто мир незаметно перевернулся с головы на ноги, пока они гоняли по ночным дорогам.

— Знаешь, что я подумала, — сказала вдруг Адель. — Про Новый год.

— Что?

— Мама не отпустит меня никуда. Это точно. Даже не буду пытаться просить — она даже слышать об этом не захочет.

— Понимаю.

— Но, — Адель повернулась к ней, и в её глазах, несмотря на усталость последних дней, зажглась знакомая Вике искра. — Она же не может контролировать меня, пока спит.

Вика посмотрела на неё внимательно.

— Ты хочешь сбежать?

— После боя курантов, — сказала Адель с азартом. — Мы выпьем шампанское, она всегда после этого засыпает — у неё такая традиция, бокал шампанского и спать, потому что «завтра тяжёлый день», хотя какой тяжёлый день первого января, я не знаю. Но это значит, что где-то в час ночи она будет спать мертвецким сном. И я выйду. Возьму такси и приеду к тебе. В гараж.

— Адель...

— Что?

— Если она проснётся и обнаружит, что тебя нет...

— Не обнаружит, — сказала Адель с упрямой уверенностью. — Она спит крепко после шампанского, я знаю это точно. Проверено годами наблюдений. И я вернусь до того, как она проснётся — под утро, часам к шести-семи, она всё равно раньше десяти не встаёт первого января.

Вика долго молчала, взвешивая риски, но потом вдруг улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Приезжай. У нас будет вся компания — Лена, Катя, Женька, Дима. Встретим Новый год вместе.

— Правда?

— Правда, — Вика взяла её за руку, переплетая холодные пальцы со своими, тоже холодными. — Я буду тебя ждать. Хоть до утра, если понадобится.

Адель притянула девушку в объятия.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что приехала. За то, что ждёшь. За то, что вообще есть.

Когда она наконец отстранилась, часы на телефоне Адели показывали, что прошло два часа, а не пять минут, но ни одна из них не жалела о превышенном лимите.

— Иди, пока действительно не проснулась.

— Увидимся послезавтра.

— Увидимся, — подтвердила Вика.

Тгк siatlante