Глава 18. Кома

Цитата: «Время не лечит. Время просто перематывает плёнку, а боль остаётся. Даже когда ты просыпаешься в другой эпохе. Даже когда не помнишь, как заснул.»

---

Операция заняла два часа.

Алекс работал в доме Минхо, на кухонном столе, застеленном чистыми простынями. Рена и Тэ Ёна он выгнал — сказал, что ему нужна тишина и свет. Джисан принёс керосиновые лампы, расставил их по кругу. Лукас держал таз с кипячёной водой, менял тряпки, подавал инструменты.

Минхо лежал без сознания — потерял много крови, лицо белое как бумага, пульс слабый. Пуля застряла в плече, у ключицы, не задев артерию. Алекс разрезал кожу, раздвинул края раны, пинцетом нащупал кусочек свинца.

— Есть, — прошептал он, вытаскивая пулю.

Пуля звякнула о таз. Алекс промыл рану спиртом, зашил — ровно, аккуратно, как умел только он. Наложил повязку.

— Жить будет, — сказал он, выпрямляясь. Ныла спина, дрожали руки.

Джисан обнял его — порывисто, по-братски, не стесняясь слёз.

— Спасибо, — сказал Джисан. — Ты спас его. Ты спас всех нас.

Алекс не ответил. Он смотрел на Минхо — бледного, спящего, с чёрными волосами, разметавшимися по подушке. Красивый. Даже сейчас — красивый как проклятие.

— Я выйду подышать, — сказал Алекс.

Он вышел на крыльцо. Ночью снова пошёл дождь — мелкий, холодный, осенний. Алекс подставил лицо каплям, закрыл глаза.

Голова закружилась. Сначала он подумал — усталость. Не спал двое суток, потерял много крови, когда перевязывал Минхо по дороге. Но кружение не прекращалось.

— Чёрт, — прошептал он.

Ноги подкосились.

Алекс упал на мокрые доски крыльца, не успев выставить руки. Сознание отключилось — резко, как выключатель.

---

Первое, что он услышал — писк.

Ровный, мерный, механический. Писк, который он знал слишком хорошо. Монитор сердечного ритма.

— У него судороги! — крикнул кто-то рядом. — Давайте диазепам!

— Готово. Давление семьдесят на сорок.

— Ещё одно введение адреналина.

— Доктор, он открыл глаза!

Алекс попытался приподнять веки. Веки были тяжёлыми, свинцовыми. Свет резал глаза — белый, стерильный, неестественный. Он зажмурился, открыл снова.

Потолок. Белый. Пластиковые панели. Лампы дневного света. Запах антисептика, стерильных простыней, дезинфекции.

«Больница, — подумал Алекс. — Моя больница.»

— Алекс? Ты меня слышишь? — Голос знакомый. Старшая медсестра, та самая, что делала ему выволочку за забытый разрез толстой кишки.

— Слышу, — прохрипел он. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.

— Слава богу. — Медсестра повернулась к кому-то за спиной. — Он в сознании. Зовите заведующего.

Алекс попытался сесть — не смог. Всё тело было ватным, чужим. Нога... нога болела. Но не там, где пуля — там, где старый рубец.

— Что случилось? — спросил он.

— Ты попал в аварию шесть месяцев назад, — ответила медсестра. — Тебя сбила машина. Ты был в коме. Мы уже не надеялись...

— Шесть месяцев? — переспросил Алекс.

— Полгода. Ты очнулся на пару секунд через три недели, но снова впал в кому. — Она помолчала. — Мы думали, ты не вернёшься.

Алекс закрыл глаза. В голове — каша. Воспоминания накладывались друг на друга: снег, Сеул пятьдесят первого, дождь, Минхо на операционном столе, пуля в тазу, имя на устах.

— Минхо, — прошептал он.

— Что? — не расслышала медсестра.

— Ничего.

Он открыл глаза. Белый потолок. Лампы. Монитор. Всё реально. Слишком реально.

«Это время, — понял Алекс. — Моё время. Двадцать шестой год. Я вернулся.»

Вошёл заведующий — старый, усатый, с усталыми глазами. Посветил фонариком в зрачки, пощупал пульс, задал пару вопросов.

— Ориентируешься в пространстве?

— Да.

— Как тебя зовут?

— Ли Алекс.

— Кто президент?

— Понятия не имею, — соврал Алекс. — Я хирург, а не политик.

Заведующий усмехнулся.

— Жить будет. — Он повернулся к медсестре. — Последите за ним. Если что — зовите.

Он вышел. Медсестра поправила капельницу, ушла следом.

Алекс остался один.

Он смотрел на пластиковую бирку на запястье — «Ли Алекс, 26 лет, поступление...» — и не мог поверить. Полгода. Он пролежал в коме полгода. А всё, что помнил — войну, холод, голод, иглы под ногтями, дождь, Минхо.

«Сон? — подумал он. — Это был просто сон?»

Но нога болела. Точно там, где пуля. И шрам на груди — старый, детский — вдруг зачесался. Алекс приподнял край больничной рубашки, посмотрел.

Шрам был на месте. Но рядом — чуть ниже, там, где Сан втыкал иглу в палец — бледный, розовый рубец. Свежий. Настоящий.

«Не сон, — понял Алекс. — Я был там. По-настоящему. И вернулся.»

Он сжал кулак — и нащупал что-то на мизинце. Кольцо. Тонкое, серебряное, с мелкими чёрными камнями. Кольцо Минхо. То самое, что он носил на правой руке.

Алекс снял кольцо, поднёс к глазам. Серебро поблёскивало при свете ламп.

— Как... — прошептал он. — Как оно здесь?

Ответа не было.

Только писк монитора. Только запах больницы. Только пустота там, где раньше был дом Минхо, герань на окне, дождь на крыльце.

Алекс сжал кольцо в кулаке, прижал к груди и заплакал — тихо, беззвучно, как не плакал даже в подвале у Сана.

Дверь открылась. Вошла новая медсестра — молодая, с добрыми глазами.

— Вам плохо? — спросила она.

— Всё хорошо, — ответил Алекс. — Просто рад, что жив.

Она кивнула, поправила одеяло и вышла.

Алекс лежал, смотрел в потолок и думал о Минхо. О том, жив ли он. О том, кто теперь будет менять ему повязки. О том, что он, Алекс, исчез. Прямо с крыльца. Прямо под дождём.

«Они подумают, что я умер, — понял он. — Или сбежал. Или украли.»

Сердце сжалось.

Он повернул голову к окну. За стеклом — серая, осенняя Москва? Нет, Сеул. Но другой Сеул. Без войны, без руин, с небоскрёбами и рекламой.

«Я здесь, — повторил он себе. — Минхо — там. И я не могу вернуться.»

Кольцо грело ладонь.

Алекс закрыл глаза.

«Он улыбнулся сквозь боль и усталость. — Знаешь, Минхо, я, наверное, впервые в жизни хочу вернуться не в своё время. А в твоё. На то крыльцо. Под тот дождь. К тебе. Я приду. Не знаю когда. Но приду. И ты услышишь мои шаги за стеной и скажешь: "Ну наконец-то, заждался уже". И я отвечу: "Я тоже ждал. Всю жизнь".»

Пикал монитор.

Шёл дождь.

Но это был другой дождь.