Глава 16. Рубиновое колье и ревность

Цитата: «Дождь смывает следы. Но не те, что остаются на сердце. Ревность — плохой советчик, а любовь — плохая маскировка. Но кто из нас выбирает, во что верить?»

---

Дождь лил третий день подряд.

Серое небо нависло над Сеулом как мокрая тряпка, готовая упасть и задушить всё живое. Улицы превратились в реки грязи, воронки от бомб наполнились водой до краёв, и дети пускали в них кораблики из газет — единственная игра, которую война не отняла.

Алекс сидел на крыльце дома Минхо, под навесом, и пил чай. Нога почти не болела — только иногда ныла к перемене погоды. Шрам на груди чесался — заживал, набирал новую кожу.

Минхо ушёл к Рену по делам, оставив Алекса одного. Но не прошло и часа, как калитка скрипнула, и во двор вошли двое.

Сухо — в своём старом клетчатом пальто, промокший до нитки, волосы прилипли к лицу. Рядом — Лукас, в шляпе, которая чудом держалась на голове, с неизменной улыбкой, которая не исчезала даже под ливнем.

— Вы? — Алекс привстал, удивлённо. — Какими судьбами?

— Пришли навестить, — ответил Лукас, стряхивая воду с пальто. — Не прогонишь?

— Заходите. Чай есть.

Они прошли в дом. Алекс зажёг керосинку, поставил чайник. Сухо огляделся — маленькая комната с футоном, столом, старой геранью на подоконнике. Просто, бедно, но чисто.

— Минхо разрешил? — спросил Сухо.

— Это его дом, — ответил Алекс. — Но он не запрещал. Хотя... — он замолчал, вспомнив, как Минхо ревниво относился к любым визитам.

— Хотя что? — Лукас прищурился.

— Ничего. Садитесь.

Они сели за стол. Сухо разглядывал Алекса — внимательно, с каким-то странным, почти изучающим выражением. Художник в нём проснулся.

— Ты изменился, — сказал Сухо.

— В каком смысле?

— Поправился. Загорел. И глаза... раньше они были потерянными. Сейчас — нет.

Алекс усмехнулся.

— Война лечит, — сказал он. — Или калечит. Смотря как посмотреть.

— Как ты смотришь? — спросил Лукас.

— Я смотрю в будущее. — Алекс разлил чай. — Насколько его можно разглядеть в этом тумане.

Чайник закипел. Они пили, молчали, слушали дождь за окном.

---

Сухо не сводил с Алекса глаз.

Лукас заметил это сразу — как тот наклонил голову, как поправил волосы, упавшие на лоб, как улыбнулся краешком губ. Художник любовался. Не как мужчина на мужчину — как творец на создание.

— Ты хотел меня нарисовать? — спросил Алекс, поймав его взгляд.

— Да, — честно ответил Сухо. — Я рисую тех, кто снится. Ты снился мне. До того, как мы встретились. Долго.

— И что ты увидел?

— Твою тоску. — Сухо поставил чашку. — И свет. Странный, ненастоящий свет. Какого нет у нас.

— Может, это лампочки будущего? — Алекс улыбнулся. — Там, откуда я, всё горит ярко. Даже ночью.

— Расскажи, — попросил Сухо.

Алекс начал рассказывать. Про небоскрёбы, про машины без лошадей, про людей, которые разговаривают на расстоянии. Сухо слушал, раскрыв рот. Лукас — усмехался, но тоже ловил каждое слово.

Когда Алекс закончил, Сухо взял его за руку.

— Ты особенный, — сказал он. — Я никого такого не встречал.

Алекс не отнял руку. Но краем глаза заметил, как Лукас напрягся, как его улыбка стала жёстче.

В этот момент за дверью хлопнула калитка.

---

Минхо вошёл в дом мокрый, злой и промёрзший до костей. Увидел гостей — и замер.

Взгляд скользнул по столу, по чашкам, по Сухо, который всё ещё держал Алекса за руку. Тень пробежала по лицу Минхо — быстрая, как молния.

— Я не ждал гостей, — сказал он, снимая пальто.

— Пришли проведать, — ответил Лукас. — Мы ненадолго.

— Ненадолго — это хорошо.

Минхо повесил пальто на гвоздь, сел на табурет в углу, скрестил руки на груди. Не предложил чаю. Не спросил, как дела.

Алекс отнял руку от ладони Сухо.

— Минхо, ты хочешь...

— Я хочу, чтобы ты был осторожен, — перебил Минхо. — Не все, кто приходит, желают тебе добра.

— Я желаю, — твёрдо сказал Сухо. — Я желаю ему добра. Я художник. Я не враг.

— Враги не носят вывесок, — ответил Минхо. — Но ладно. Пейте чай и уходите. Дождь скоро кончится.

Он вышел в другую комнату, хлопнув дверью.

Лукас усмехнулся.

— Ревнует, — сказал он одними губами, обращаясь к Алексу.

— Кого? — Алекс сделал вид, что не понял.

— Тебя. К Сухо. — Лукас понизил голос. — Он ещё не признался себе, но это видно. Как он смотрит, как рычит. Кот, у которого отнимают рыбу.

— Я не рыба, — буркнул Алекс.

— А он не кот. — Лукас допил чай, встал. — Пойдём, Сухо. Действительно, пора.

Сухо нехотя поднялся. На пороге обернулся.

— Я нарисую тебя, — сказал он Алексу. — Когда-нибудь. Когда Минхо разрешит.

— Бесполезно, — ответил Алекс. — Я меняюсь быстрее, чем ты успеешь взять уголь.

— Тогда я нарисую твои глаза. Они не меняются.

Минхо высунулся из соседней комнаты.

— Уходите.

— Уходим, уходим, — вздохнул Лукас, выталкивая Сухо на крыльцо. — Счастливо оставаться.

Они ушли. Дождь смыл их следы через минуту.

---

Минхо вышел, сел напротив Алекса.

— Что он хотел?

— Поговорить. Посмотреть на меня. — Алекс пожал плечами. — Художник, ты же знаешь.

— Художник, который смотрит на тебя как на натуру.

— А ты на меня как смотришь?

Минхо промолчал. Отвернулся к окну.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Это ты начал, когда выгнал их.

— Я не выгонял. Я сказал, что дождь кончится.

— Дождь не кончится никогда. — Алекс подошёл ближе, сел рядом. — Но это не значит, что нужно сидеть взаперти.

Минхо вздохнул.

— Ты прав. Извини.

— Ты ревнуешь, — сказал Алекс. Не спросил — утвердил.

Минхо посмотрел на него. В его глазах — боль, усталость, что-то ещё, чему он не давал имени.

— Может быть.

— Не надо. — Алекс положил руку ему на плечо. — Я никуда не уйду.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Алекс убрал руку. — Потому что мне здесь хорошо.

Они сидели под звук дождя, и никто не решался нарушить тишину.

---

В джаз-баре Анны было душно, темно и пахло потом.

Подвал, где Анна переправляла людей через границу, находился за кулисами, за тяжёлой железной дверью. Сейчас там было пусто — последнюю партию отправили на рассвете, семеро беженцев, включая двух детей.

Анна поднялась в бар, усталая, с тёмными кругами под глазами. Заказала виски, выпила залпом, закурила.

Вечером в бар зашёл офицер — американский советник, которого она знала по прошлым делам. Красивый, наглый, с деньгами. Он подсел к её столику, заказал коньяк, предложил выпить.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, разглядывая её.

— А ты пьян, — ответила Анна.

— Недостаточно.

Они проговорили час. Потом он проводил её в подсобку. Дверь закрылась.

Она делала это не впервые. Анна не была святой — война учила выживать, а иногда выживание пахло чужими деньгами и чужим телом. Офицер был щедр — он подарил ей колье. Рубины, вправленные в потускневшее серебро, крупные, кроваво-красные камни, похожие на капли застывшей крови.

— Носи, — сказал он, застёгивая замок на её шее. — Это идёт тебе.

Ана посмотрела на себя в осколок зеркала. Колье блестело в тусклом свете. Красивое. Опасное. Как она сама.

— Спасибо, — сказала она. — А теперь уходи. У меня дела.

Офицер ушёл. Анна сняла колье, спрятала в ящик с другими драгоценностями — плата за ночи, за молчание, за людей, которых она переправляла через границу.

«Когда-нибудь это кончится, — подумала она. — И тогда я куплю себе дом на берегу моря. И никого не впущу.»

Но она знала, что врёт. Дом без войны — это не про неё.

---

В доме Сухо пахло луком и чесноком.

Серафима стояла у печки, помешивая в котелке суп — жидкий, но наваристый, с кусочками моркови и картошки, которые она раздобыла у соседей. Платье застирано до дыр, волосы растрёпаны, на лице — тень от усталости, но она улыбалась.

Лукас вернулся мокрым и злым.

— Ну как? — спросила Серафима, не оборачиваясь.

— Нормально. — Лукас скинул пальто, сел на лавку. — Твой брат опять влюбился.

— В кого?

— В того парня. Из другого времени.

Серафима повернулась, удивлённо.

— В него? Но он же... Сухо художник, а тот...

— Ничего, — перебил Лукас. — Просто смотрел на него как на картину. А Минхо ревновал. Было смешно.

— Тебе не смешно, — заметила Серафима. — Ты злой.

— Я не злой. Я устал.

Она подошла, налила суп в миску, поставила перед ним. Лукас взял ложку, помешал, подул.

— Спасибо.

— Ешь. — Серафима села напротив, подперла голову рукой. — Ты худой.

— Я всегда худой, — ответил Лукас, не поднимая глаз. — Это война.

— Это не война. Это ты не ешь. А надо.

Она смотрела на него. Как он ест, как хмурится, как облизывает ложку. На его длинные пальцы, на острый кадык, на шрам над бровью — тот самый, который оставил ей брат, когда Лукас ввязался в драку на рынке.

«Красивый, — подумала Серафима. — Очень красивый. И опасный. И почему меня тянет к опасным?»

— Ты чего смотришь? — спросил Лукас, заметив её взгляд.

— Так. Думаю.

— О чём?

— О том, что ты мне нравишься, — выпалила Серафима. И покраснела — мгновенно, как варёный рак.

Лукас поперхнулся супом, закашлялся, застучал себя по груди.

— Что? — переспросил он, когда откашлялся.

— Ничего. — Серафима вскочила, отвернулась к печке. — Забудь. Я пошутила.

— Ты не умеешь шутить, — тихо сказал Лукас.

Он поставил ложку, встал, подошёл к ней сзади. Положил руки на плечи — осторожно, почти невесомо.

— Серафима...

— Не надо, — прошептала она. — Не говори ничего. Я знаю, ты не любишь меня. Ты любишь стихи и приключения. А я — девчонка с кастрюлей.

— Ты не девчонка. — Лукас повернул её к себе. — Ты красивая. И смешная. И суп у тебя вкусный.

— Комплимент от вора, — усмехнулась она сквозь слёзы.

— От человека, который не умеет врать. — Лукас убрал руки. — Всё будет. После войны. Если останемся живы.

— А если нет?

— Тогда хотя бы попробуем. — Он взял её за руку. — Поцелуй меня.

— Сам поцелуй, — ответила она.

Лукас наклонился и поцеловал — в щёку, в уголок губ, почти стеснительно. Серафима закрыла глаза.

Суп остывал. Дождь стихал.

Война не кончилась, но в этом маленьком доме, пахнущем луком и надеждой, кто-то перестал бояться.

---

Ночью Алекс лежал на футоне и слушал дождь.

Минхо сидел у окна, курил — редко, когда не мог уснуть.

— Ты сегодня был грубым с Сухо, — сказал Алекс.

— Он полез не в своё дело.

— Он хотел меня нарисовать.

— Пусть рисует фронт. Или войну. Или кого-то другого.

— Тебя он рисовал? — спросил Алекс.

Минхо промолчал.

— Рисовал, — догадался Алекс. — И ты не против.

— Я против того, как он на тебя смотрел.

— А как он смотрел?

— Как на чудо.

Тишина. Дождь.

— А ты как на меня смотришь? — спросил Алекс.

Минхо затушил сигарету, подошёл к футону, сел на край.

— Я смотрю так, чтобы не смотреть вовсе, — сказал он. — Потому что если я посмотрю по-настоящему — я не смогу уйти на задание. Не смогу стрелять. Не смогу делать то, что должен.

— А что ты должен?

— Жить. И помочь тебе выжить.

— Ты уже помог, — прошептал Алекс.

Минхо наклонился, поправил одеяло. Их лица были близко — вдох разделял их.

— Я помогу ещё, — сказал Минхо. — Сколько сможешь.

Он не поцеловал. Отстранился, вернулся к окну.

Алекс лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как сердце стучит где-то в горле.

«Сколько сможешь, — повторил он про себя. — А если я смогу вечно?»

Ответа не было.

Только дождь.

И тишина, которая была громче слов.