Красное на белом

Утро второго дня было обманчиво прекрасным. Солнце, пробиваясь сквозь редкие утренние облака, золотило верхушки деревьев и заставляло капли росы на лепестках белых роз мерцать, как россыпь бриллиантов. Воздух был прохладным, но обещал жаркий день, идеальный для праздника. Идеальный для бойни.

Они провели следующие полтора часа в странной, почти сюрреалистичной суете. Стилисты, одетые в строгие костюмы, с почтительной тишиной привели Джисона в порядок. Пока они работали, Минхо наблюдал за ним, словно впервые. Он запоминал каждую мелочь: как Джисон морщит нос, когда ему поправляют причёску, как он легко смеётся над шуткой Бан Чана, который, казалось, ни на шаг не отходил от него. Когда пришло время надевать костюм, Джисон взглянул на Минхо.

— Присмотри за ним, — сказал он, кивая на белоснежный шёлк. — Это единственное, что в этом доме не пахнет войной.

Минхо кивнул, его взгляд стал ещё более напряжённым. Он видел, как Джисон, облачённый в свой белый плен, стал ещё более уязвимым. Это было похоже на то, как драгоценный камень помещают в простую оправу, чтобы подчеркнуть его сияние.

В это утро в поместье Ли столкнулись две стихии: ледяная, расчетливая буря Ли Минхо и ослепительное, жертвенное сияние Хан Джисона.

Для Минхо утро этого дня не было праздником. Это был финальный рубеж обороны. Проснувшись раньше рассвета, он ощущал, как каждая клетка его тела вибрирует от неестественного напряжения. Его состояние можно было описать как абсолютная бдительность: он видел не красоту декораций, а слепые зоны для снайперов; он слышал не музыку, а возможный щелчок затвора.

Внутри него жил первобытный ужас, который он тщательно прятал под маской ледяного хладнокровия. Шесть лет он строил эту крепость, и сегодня он чувствовал, что стены могут рухнуть. Каждое движение Минхо было механическим и точным. Когда он надевал смокинг, он чувствовал, что облачается не в свадебный наряд, а в погребальный саван своей прежней жизни. Его любовь в это утро была тяжелой, как свинец. Он смотрел на Джисона и чувствовал физическую боль от осознания того, насколько хрупка эта чистота, которую он пытается защитить.

Минхо ощущал себя грешником, который пытается обмануть Бога, украв у него ангела. Его терзало чувство вины: он понимал, что сам привел Джисона на эту линию огня. Но вместе с тем в нем кипела дикая, яростная решимость. Это было настроение человека, стоящего на краю обрыва: он знал, что падение неизбежно, но он собирался сделать этот полет самым величественным в истории. В его взгляде, обращенном на Джисона, читалось: «Я сожгу этот мир дотла, если на тебя упадет хоть одна лишняя пылинка». Это была любовь зла — агрессивная, защитная, граничащая с безумием. Он не верил в «долго и счастливо», он верил только в «здесь и сейчас», и эта секунда счастья стоила для него больше, чем вся вечность. Каждое его прикосновение к Джисону в это утро было коротким прощанием и вечной клятвой одновременно.

— Оставьте нас наедине, — старого приказал Ли всем, кто находился в этой комнате. — У меня есть кое-что для тебя, — тихо сказал Минхо, когда в комнате никого не осталось, кроме них двоих.

Он достал из кармана маленькую коробочку. Внутри лежала брошь в виде пера, усыпанная крошечными белыми бриллиантами.

— Несколько лет назад, когда ты впервые запел для меня, я подумал, что твой голос похож на это перо. Легкий, но способный поднять меня из любой грязи. Надень её сегодня.

Джисон закусил губу, его глаза подозрительно заблестели.

— Ты такой невыносимый романтик для человека, который командует армией головорезов.

Минхо сам приколол брошь к его лацкану. Бриллианты вспыхнули под лучами солнца.

— Просто чудесная брошка. Спасибо, моя радость, — улыбнулся Хан.

— Всё для тебя, милый. Я пока пойду, проверю гостей. Ты не торопись, спустишься попозже.

— Хорошо.

Джисон пребывал в состоянии удивительной, почти мистической легкости. Для него утро свадьбы стало моментом окончательного освобождения от страхов, которые преследовали его. Он словно переступил через невидимый порог, за которым земные тревоги больше не имели власти. Его настроение было эфирным, прозрачным, наполненным тихой, звенящей радостью. Он чувствовал себя как человек, который после долгой зимы наконец вышел под теплое солнце и подставил ему лицо, не боясь ослепнуть.

Джисон видел напряжение Минхо, чувствовал холод его рук и тяжесть его взгляда, и это вызывало в нем не страх, а бесконечную, материнскую нежность. В это утро он решил, что станет для Минхо тем самым безопасным гаванями, о которых они мечтали. Его любовь была принимающей и всепрощающей. Он смотрел на белые розы и видел в них не предзнаменование смерти, а символ их общей победы над тьмой.

В его душе звучала музыка — та самая мелодия, которую он написал для Минхо. Это было настроение абсолютной сдачи судьбе. Джисон осознавал опасность, но он выбрал игнорировать её, чтобы подарить Минхо хотя бы один день идеального счастья. Он был как камикадзе любви: он знал, что идет в эпицентр взрыва, но шел туда с улыбкой, потому что его сердце было переполнено светом.

Минхо вышел. Через некоторое время в комнату вошли стилисты и Бан Чан. Последний выглядел так, будто не спал неделю. Его взгляд постоянно возвращался к окну, а рука инстинктивно касалась бока, где под пиджаком скрывалась кобура.

Когда Хан снова посмотрел в зеркало на свое отражение в белом шелке, он видел не просто жениха, а человека, который нашел смысл своего существования в спасении другой души. Его любовь в это утро была бесстрашной. Если Минхо был мечом, то Джисон был ножнами — он смягчал остроту Минхо, дарил ему покой, в котором тот так нуждался. Он чувствовал себя так, будто уже победил время. Для Джисона не было «послезавтра», было только ослепительное «сейчас», где он и Минхо наконец-то принадлежат друг другу без остатка. Это была радость, смешанная с легкой грустью, какая бывает только у очень мудрых или очень влюбленных людей, знающих цену каждой секунде. В это утро Джисон не просто любил — он сам стал воплощением любви, светлой и неуязвимой для зла, которое уже занесло над ними свою руку. Ослепительно белый. Чистый. Свободный. Стилист прикрепил к его лацкану бутон белой розы. Джисон коснулся лепестков пальцем.

— Они такие хрупкие, — прошептал он. — Кажется, сожмешь чуть сильнее — и они превратятся в ничто.

— Как и всё в этом мире, — негромко отозвался Чан, стоя у двери.

В этот момент Джисон почувствовал странный укол в груди. Он вспомнил свою старую шутку о том, что хотел бы умереть среди этих роз. Сейчас, глядя на свое отражение, он вдруг подумал, что если этот момент — пик его жизни, то всё, что последует за ним, будет лишь долгим спуском вниз. Он был так счастлив, что это пугало. «Если я умру сегодня, — подумал он, и эта мысль не вызвала ужаса, только тихую грусть, — то я умру самым любимым человеком на земле. И это будет красиво».

— Я могу сходить в музыкальную комнату? — неуверенно спросил Хан.

Чан взглянул на дорогие наручные часы.

— В принципе можно, у нас есть ещё немного времени.

Последние приготовления. Чанбин принёс пистолет. Не тот, который Минхо носил под смокингом, а другой – маленький, элегантный, инкрустированный драгоценными камнями. Он был куплен на деньги от первой крупной сделки Минхо, когда он стал главой клана, и подарен Джисону как символ защиты. Джисон тогда рассмеялся и сказал, что ему больше по душе музыкальные инструменты, но пистолет всё равно занял почётное место в его кабинете.

— Это для тебя, — сказал Чанбин, протягивая пистолет. — На всякий случай. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя беззащитным.

Джисон взял пистолет, повертел его в руках. Он был холодным и тяжёлым.

— Он красивый, — сказал он, но в его голосе не было ни капли прежнего энтузиазма. — Но я надеюсь, что он так и останется просто красивой игрушкой.

Минхо наблюдал за ними из дверного проёма. Он видел, как Джисон кладёт пистолет на стол, где уже лежала маленькая белая роза – его символ. Минхо знал, что если что-то пойдёт не так, Джисон сможет защитить себя. Но это не утешало. Потому что главный удар, знал Минхо, будет направлен не на Джисона, а на него самого – через сердце Джисона.

Утро продолжало набирать обороты. Поместье оживало. Прибывали гости, привозили последние цветы, настраивали музыку. Для всех это был праздник. Для Минхо – начало последней битвы. Он чувствовал, как сталь в его характере сгущается, превращая его в нерушимую крепость. Но внутри этой крепости, в самой её сердцевине, всё ещё горел огонёк — хрупкий, трепетный, освещённый улыбкой Джисона. И этот огонёк Минхо был готов защищать до последнего вздоха.

Пока Джисон последние полчаса перед церемонией провёл в своей музыкальной комнате, играя тихую, прощальную мелодию, Минхо провёл последние наставления своему персоналу. Это были не просто приказы — это были предсмертные слова о том, как вести себя после его гибели, если она всё-таки случится. Он знал, что его враги будут ждать. Они будут ждать, чтобы нанести удар по ослабленному клану. И он должен был подготовить почву для тех, кто придёт после. В этой комнате, где Джисон проводил последние минуты перед выходом, стоял современный аппарат для записи. Джисон сделал нечто особенное: он записал биение своего сердца и наложил его на тихую фортепианную мелодию. Он оставил флешку с этой записью на рояле с запиской для Минхо: «Если когда-нибудь тебе станет слишком тихо, включи это. Это ритм моей любви к тебе. Он никогда не остановится».

Но всё это было где-то там, за стенами. А здесь, в этом белом, солнечном утре, был только Джисон. И Минхо. И шесть лет любви, которые должны были выдержать первое и последнее испытание.

За пятнадцать минут до начала Минхо вышел на задний двор, где его ждали Бан Чан и Чанбин. Воздух здесь был пропитан запахом свежескошенной травы и предчувствием беды.

— Докладывай, — коротко бросил Минхо. Весь его облик изменился: плечи расправились, взгляд стал ледяным.

— Все посты на местах. Снайперы на крышах подтвердили готовность. Гости проходят через детекторы, — Бан Чан сверился с планшетом. — Но, Минхо... Пак Со Джун не приехал лично. Он прислал подарок. Огромную корзину цветов.

— И?

— Мы проверили её. Внутри ничего, кроме роз. Но они... они не белые, Минхо. Они кроваво-красные. Сорт «Чёрная магия». И записка: «Для самой красивой церемонии в твоей жизни».

Минхо сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

— Уничтожьте их. Сожгите. Чтобы ни одного красного лепестка не было на этой территории.

— Уже сделано, — кивнул Чанбин. — Но это знак. Он здесь. Или его люди.

Минхо посмотрел на часы. Пора.

— Слушайте меня оба. Сегодня Хани должен видеть только праздник. Если начнётся заваруха — ваша приоритетная задача не я. Вы закрываете его. Своими телами, машинами, чем угодно. Если с ним что-то случится, я сделаю так, что ад покажется вам детской площадкой. Всем ясно?

— Да, босс, — хором ответили друзья. В их глазах не было страха, только суровая решимость.

Минхо поправил манжеты и в последний раз взглянул на окна музыкальной комнаты, где Джисон, возможно, делал свой последний глоток воды перед выходом.

«Так долго я готовил его к этому дню, — подумал Минхо, шагая к алтарю. — И я молился, чтобы этот день никогда не наступил».

Солнце стояло в зените. Оно безжалостно освещало каждую деталь: белизну дорожки, блеск инструментов музыкантов и идеальную чистоту белых роз, которые, казалось, ждали своего часа, чтобы впитать в себя то, что должно было пролиться.

Второй день вошёл в свою активную фазу. Пути назад больше не было.

— Чан, иди за ним.

Джисон глубоко вздохнул, стараясь унять трепет в груди. Он в последний раз поправил манжеты, ощущая кончиками пальцев холодную брошку — подарок Минхо.

— Ну что, Чан-хён, — Джисон обернулся к Чану, и на его губах играла та самая светлая, немного детская улыбка, которая была единственным лекарством для истерзанной души Минхо. — Пойдем? Не будем заставлять его нервничать еще сильнее. Ты же знаешь, если я задержусь еще на пять минут, он решит, что меня похитили, и объявит в городе военное положение.

Чан усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только глубокая, братская привязанность. Он подошел к Джисону и на мгновение положил руку ему на плечо. Тяжелая ладонь Чана, привыкшая к весу оружия, сейчас была удивительно легкой.

— Он просто слишком сильно тебя любит, Хани, — негромко сказал Чан. — Для него ты — единственный смысл во всем этом хаосе. Пойдем. Весь этот замок сегодня принадлежит тебе.

Они вышли из комнаты. Длинные коридоры поместья Ли, обычно строгие и холодные, сегодня были преображены. Стены были задрапированы белым шелком, а через каждые несколько метров стояли высокие вазы с охапками роз. Запах цветов здесь был еще плотнее, чем в спальне — он окутывал, кружил голову, создавая ощущение, что они идут не по дому, а по сюрреалистичному саду, выросшему посреди крепости.

Джисон шел, и звук его шагов по мрамору казался ему оглушительным. Он видел охранников, стоявших в нишах — неподвижные изваяния в черных костюмах с едва заметными гарнитурами в ушах. Они провожали его взглядами, в которых читалось странное благоговение. Для этих людей Джисон был чем-то вроде священного талисмана их босса. Пока Джисон улыбался, Минхо оставался человеком.

Когда они подошли к массивным дверям, ведущим на террасу, за которыми начинался спуск в главный сад, Джисон остановился.

— Ты в порядке? — спросил Чан, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Да... просто... — Джисон прижал ладонь к груди, прямо над тем местом, где под пиджаком лежала маленькая записка от Минхо, написанная три года назад. — У меня такое чувство, будто я сейчас взлечу. Знаешь, Чан-хён, я никогда не думал, что можно так сильно любить. Это почти больно. Но это самая прекрасная боль на свете.

Чан кивнул, открывая перед ним двери. Свет ударил в глаза. Сад внизу казался белым океаном. Тысячи роз под порывами легкого ветра колыхались, создавая иллюзию живых волн. Джисон стоял на вершине лестницы, и в этот момент музыка внизу смолкла на секунду, а затем взорвалась торжественным аккордом.

Он увидел Минхо. Тот стоял в самом конце длинной дорожки, усеянной лепестками. Черный силуэт на фоне ослепительной белизны. Даже с такого расстояния Джисон чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, обжигающий, собственнический. Минхо стоял неподвижно, его плечи были напряжены, а руки сцеплены за спиной.

В первом ряду, на самом почётном месте со стороны Минхо, стоял единственный стул, на котором не было гостя. На нём лежала одинокая белая роза и старые четки. Это было место для матери Минхо — единственного человека, кроме Джисона, которого он любил. Это была безмолвная просьба к покойной матери: «Присмотри за ним сегодня. Если я не справлюсь, пусть это сделают небеса». Гости-мафиози, проходя мимо этого стула крестились или низко кланялись — даже в их жестком мире это считалось священным.

Джисон начал спускаться. С каждым шагом его сердце билось всё быстрее, но это не был страх. Это был восторг. Он видел лица гостей — влиятельных, опасных людей, которые сегодня склоняли головы перед его счастьем. Он видел Чанбина, который стоял чуть поодаль от Минхо и едва заметно кивнул ему.

Но всё это было лишь декорацией.

Джисон смотрел только на Минхо. Он видел, как тот медленно выдохнул, когда Джисон ступил на дорожку. Он видел, как в глазах Минхо отразилось солнце, превращая их из холодной стали в расплавленное золото.

«Смотри на меня, мой Минхо-я», — думал Джисон, и на его лице расцвела улыбка, способная остановить войну. — «Смотри, какой я сегодня для тебя. Твой Хани. Твоя чистота. Твой единственный покой».

В этот момент Джисон действительно чувствовал себя облаком сахарной ваты, как он шутил утром. Легким, невесомым, лишенным земных оков. Он шел, и аромат роз казался ему самым божественным запахом на свете. Он вспомнил свое странное предчувствие в спальне и мысленно отмахнулся от него. Разве может что-то плохое случиться в такой день? Разве мир может быть настолько жестоким, чтобы разрушить то, что они строили по кирпичику шесть долгих лет?

Когда до алтаря оставалось всего десять шагов, Джисон замедлил ход. Он хотел продлить этот момент. Момент, когда он всё еще принадлежал самому себе, но уже каждой клеткой тянулся к Минхо.

Минхо сделал шаг навстречу. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было открытой книгой. В нем была такая дикая, первобытная любовь, что у Джисона перехватило дыхание.

— Ты дошел, — прошептал Минхо, когда Джисон наконец оказался рядом и вложил свои дрожащие ладони в его холодные руки.

— Я всегда буду приходить к тебе, — так же тихо ответил Джисон.

Они стояли под аркой, и лепестки белых роз, подхваченные ветром, осыпались на них, застревая в волосах Джисона и на черных лацканах Минхо.

Джисон был абсолютно счастлив. Он чувствовал себя самым любимым человеком на земле. И в этот миг, глядя в бесконечную глубину глаз Минхо, он понял, что его шутка про «умереть среди роз» была не страхом, а высшим признанием. Ведь если и заканчивать жизнь, то только на такой вершине, в объятиях своей единственной любви, окруженным ослепительной белизной.

Он не знал, что прицел снайпера уже замер на его груди, прямо под той самой бриллиантовой брошью-пером. Он просто сжал пальцы Минхо и приготовился произнести самое важное слово в своей жизни.

— Я люблю тебя больше жизни, — одними губами произнес Джисон, прежде чем священник начал церемонию.

Минхо ответил ему взглядом, в котором была клятва защищать этот свет до последнего вздоха.

Над поместьем Ли стояла идеальная тишина, нарушаемая лишь шелестом белых роз. Мир замер, давая им последние секунды их неразрушимого «навсегда».

Это был момент, когда время окончательно превратилось в густой мед, замедляя каждое движение, каждый вздох. Сад замер. Даже ветер, казалось, перестал шевелить лепестки роз, боясь нарушить хрупкость этой секунды.

Джисон стоял напротив Минхо. Между ними было всего несколько сантиметров, но в этом пространстве умещалась вся их шестилетняя вселенная. Солнце стояло прямо над ними, превращая белую одежду Джисона в сияющий доспех из чистого света.

Минхо взял его руки в свои. Его ладони, обычно такие твердые и уверенные, сейчас слегка подрагивали. Он смотрел на Джисона и видел в его глазах отражение самого себя — не безжалостного убийцу, а человека, который наконец-то нашел дорогу домой.

Священник начал говорить. Его голос звучал откуда-то издалека, словно через толщу воды.

— Ли Минхо, берешь ли ты в законные супруги...

Минхо не слушал канонический текст. Он слушал биение сердца Джисона. Оно было быстрым, как крылья пойманной птицы.

— Беру, — ответил Минхо. Его голос был низким, надтреснутым от сдерживаемых эмоций. В этом одном слове была клятва, которую он давал себе каждую ночь в течение шести лет: «Я буду твоим щитом. Я буду твоей тенью. Я буду твоим спасением».

Затем настала очередь Джисона. Он сиял. На его щеках играл легкий румянец, а глаза искрились той самой радостью, которая заставляла Минхо верить в чудеса.

— Хан Джисон, берешь ли ты...

— Беру, — перебил он, не дожидаясь конца фразы. Гости в первом ряду тихо рассмеялись, и этот короткий момент нормальности, человеческого счастья, на мгновение развеял мрак предчувствий.

Джисон сделал глубокий вдох. Настало время клятв, которые они написали друг для друга.

— Минхо-я. Шесть лет назад ты вошел в мою жизнь и забрал мою тишину, заменив её своей бурей. Но в этой бурее я впервые почувствовал себя в безопасности. Все говорят, что ты опасен. Но я знаю правду: ты — самое нежное, что когда-либо касалось моей души. Я обещаю тебе, что даже если весь мир погаснет, я буду твоим светом. Я буду ждать тебя с яблоками, розами и тишиной. Я люблю тебя больше, чем свою жизнь.

Джисон улыбнулся, и в этот миг он выглядел таким могущественным в своей уязвимости, что Минхо почувствовал, как по его лицу скатилась одинокая слеза. Минхо сжал ладони Джисона чуть крепче.

— Хани... Я не умею красиво говорить. Моя жизнь была написана кровью и сталью, пока я не встретил тебя. Ты научил меня, что розы могут быть просто цветами, а не венками на могилах. Ты — моё единственное искупление. Я обещаю, что ни одна тень не коснется тебя, пока я дышу. Моя жизнь принадлежит тебе. Каждая пуля, которую я выпустил, была ради того, чтобы сегодня я мог стоять здесь и держать тебя за руку. Я люблю тебя... до самого конца. Ты — моя нежность, мой покой, мой дом. Ты — моё всё.

Они обменялись кольцами. Платина холодила кожу, закрепляя союз, который был выше любых законов.

— Объявляю вас супругами, — произнес священник. — Можете поцеловать...

Минхо потянулся к Джисону. Он хотел этого поцелуя больше, чем кислорода. Джисон прикрыл глаза, поддаваясь навстречу. Его губы уже почти коснулись губ Минхо.

В этот момент в лесу за восточной оградой, на расстоянии восьмисот метров, палец снайпера плавно нажал на спуск.

Минхо не услышал выстрела. Он почувствовал его.

Сначала это было легкое содрогание тела Джисона. Словно его ударило током. Его глаза внезапно распахнулись, и в них отразилось не понимание, а бесконечное удивление. Потом Минхо увидел это. Белая роза на лацкане пиджака Джисона — та самая, которую он трогал утром — внезапно расцвела по-настоящему. Из её центра, словно из пробитого родника, брызнула густая, ярко-красная кровь. Она мгновенно окрасила нежные лепестки в багровый цвет. Красные капли, как бисер, разлетелись по белоснежному шелку пиджака, рисуя на нем карту их разрушенного будущего.

— Хани? — прошептал Минхо.

Джисон не ответил. Его ноги подкосились. Он начал падать назад, и Минхо подхватил его, рухнув на колени прямо на стеклянную дорожку. Острые шипы впивались в смокинг Ли, но он не чувствовал боли. Под их весом стекло не разбилось, но оно мгновенно стало скользким от крови.

Вокруг начался ад: крики, выстрелы, охраны, топот ног. Бан Чан что-то кричал в рацию, Чанбин отстреливался в сторону леса. Минхо был в вакууме.

Белые розы, окружавшие алтарь, начали осыпаться от вибрации выстрелов охраны, которые тут же открыли ответный огонь. Лепестки падали на них двоих — белые хлопья на красном фоне.

Минхо судорожно прижал ладонь к ране на груди Джисона. Кровь пульсировала, она была горячей, невыносимо горячей, пропитывая смокинг Минхо, пачкая его руки, которые он так долго пытался отмыть.

— Нет, нет, нет! Хани, посмотри на меня! — голос Минхо сорвался на крик, переходящий в хрип. — Чан! Врача! Быстро!

Джисон смотрел на небо. Его дыхание стало поверхностным, со свистом. Кровь запузырилась на его губах. Он попытался что-то сказать, его рука дернулась, пальцы вцепились в рукав Минхо.

«Я охранял его, чтобы в итоге принести на этот алтарь как жертвенное животное?» — билось в голове у Минхо.

Джисон с трудом перевел взгляд на Минхо. В его глазах гасло солнце, но любовь в них всё ещё была сильнее смерти.

— Минхо... — прошептал он. Его голос был едва слышен за грохотом перестрелки. — Помнишь... я говорил... розы...

— Замолчи! Не говори! Сохраняй силы! Ты будешь жить, ты слышишь меня?! — Минхо плакал навзрыд, его слезы капали на лицо Джисона, смывая кровь с любимого лица.

— Минхо... моя любовь... неужели... — Хан закашлял кровью, — неужели... я и вправду так... умру?

Джисон улыбнулся. Это была самая горькая и самая прекрасная улыбка в мире. Он посмотрел на одну из роз, которая упала ему на плечо. Она была полностью пропитана красным.

— Нет-нет-нет, мой милый Хани, ты не умрёшь. Ты будешь жить! Не говори таких вещей, пожалуйста!

Слёзы лились из глаз Минхо ручьём. Волосы липли к лицу из-за пота. Он не мог поверить, что его смысл жизни сейчас держится из последних сил, чтобы оставаться в сознании и выжить.

«Мои руки снова в крови... Почему? Я же пытался их отмыть. Я покупал самые дорогие мыла, строил храмы, жертвовал миллионы. Но эта кровь никогда не отмоется. Потому что это ЕГО кровь. И я её не удержу», — промелькнуло в сознании Минхо.

— Не плачь... моя любовь.

— Тихо, Джисон, ничего не говори, пожалуйста.

— Но почему? Я хочу... поговорить... с тобой... в последний... раз, — снова закашлял Джисон. Брызги крови были повсюду.

— Любимый, я здесь. Сейчас придёт врач. Ты только держись, Хани! Ты обещал! Ты обещал мне океан! Ты же так мечтал об этом дне... — Минхо плакал навзрыд, его лицо было искажено гримасой ужасной, нечеловеческой боли. — Джисон, не смей! Не смей уходить! Не оставляй меня! Не оставляй меня в этой темноте. Я не смогу жить без тебя. Я снова стану чудовищем! Пожалуйста...

Джисон попытался улыбнуться. Его рука, вся в крови, медленно поднялась и коснулась щеки Минхо, оставляя на ней размазанный красный след.

— Видишь... — выдохнул он, глядя на небо и на осыпающиеся на него лепестки роз. — Теперь они... настоящие. Красиво... среди белых роз... Как я... и хотел...

— Они не белые, Хани! Они красные. Они все в твоей крови! — закричал Минхо, прижимая его к себе так сильно, будто пытался передать ему собственное сердцебиение.

— Для меня... они всегда... белые...

— Джисон, моя любовь... Они не белые...

— Минхо, мне... так жаль... Мне жаль... своих несбывшихся... мечтаний... И ты тоже...

— Пожалуйста, хватит, не говори, — слёзно умолял Ли, нежась от ласковых касаний своего самого любимого человека в этом мире. — Береги силы. Сейчас придёт врач и поможет тебе. Только держись, пожалуйста. Не оставляй меня одного в этом мрачном мире.

— Ты стал моей мечтой...

Его рука обмякла. Пальцы соскользнули с рукава Минхо и упали в траву, прямо в лужу крови, в котором плавали лепестки. Последний вздох Джисона был тихим, похожим на шелест крыльев улетающей птицы. Его глаза застыли, всё еще глядя на Минхо с бесконечной нежностью.

Минхо замер. Мир вокруг него перестал существовать. Не было больше ни криков, ни выстрелов, ни запаха роз. Была только эта ледяная, абсолютная тишина. Он прижал голову Джисона к своей груди, баюкая его. Он смотрел на Джисона. Его ангел лежал среди роз. Его костюм стал багровым. Его кожа становилась восковой. Прямо на глазах Минхо тот, кто был его миром шесть лет, превращался в болезненное воспоминание, а не в светлое будущее.

— Хани? Вставай. Нам пора уже отправляться. Мы же собирались в улетать... Джисон?

Тишина была ему ответом. Только свист пуль и крики где-то на периферии. Джисон молчал. Его грудь больше не поднималась.

В этот момент внутри Ли Минхо что-то окончательно умерло. Не метафорически. Физически. Он почувствовал, как его сердце сделало последний, болезненный толчок и превратилось в холодный кусок гранита. Весь мир вокруг — выстрелы, крики людей, шум ветра — всё это превратилось в белый шум.

Он посмотрел на свои руки. Они были черными от крови в тени и ярко-красными на свету. Белые розы вокруг них теперь казались ему насмешкой. Каждая из них была свидетелем его краха.

Он прижал голову Джисона к своей груди, баюкая его, как ребенка. Его белый пиджак был полностью красным. Кровь Джисона теперь была и его кровью. Она пропитала его одежду, просочилась к самой коже.

— Хани? — снова тихо позвал он. — Ты уснул? Ну спи, мой хороший. Я здесь. Я никуда не уйду.

Ли опустил голову на грудь Хана. Сердце больше не билось. Минхо поднял голову к небу и издал крик, в котором не было ничего человеческого. Это был вой зверя, у которого вырвали душу. Он раскачивался над телом, пачкая лицо и одежду в крови, которая когда-то давала жизнь его любимому.

Он сидел среди роз, которые продолжали осыпаться, укрывая их обоих кровавым саваном. Его чувства атрофировались. Осталась только пустота — огромная, черная дыра там, где раньше была любовь. Он смотрел на безжизненное лицо Джисона и видел в нем всю ту чистоту, которую он не смог защитить.

Шесть лет он воевал с миром, чтобы подарить Джисону этот день. И в итоге этот же мир использовал этот день, чтобы уничтожить его.

Минхо поднял взгляд на свои руки. Они были покрыты багрянцем. Он коснулся лепестка розы, лежавшего на плече Джисона. Тот был тяжелым от влаги.

— Белые розы... — прошептал Минхо, и в его голосе не осталось ничего человеческого. — Теперь они всегда будут для меня такими.

Минхо поднял голову. Его глаза были красными от слёз и ярости.

Он поцеловал Джисона в холодные, соленые губы. Это был их последний поцелуй — со вкусом железа и конца света.

— А ты моей, Джисон.

Горячая слеза упала прямо на крошечную родинку Хана, которую Ли звал любимой шоколадной крошкой. Только теперь от неё остались лишь воспоминания.

Когда Бан Чан наконец прорвался к ним, он увидел страшную картину: Ли Минхо, абсолютно спокойный, с безумным блеском в пустых глазах, сидел в луже крови, бережно прижимая к себе мертвое тело и тихо напевая ту самую мелодию, которую Джисон сочинил для их свадьбы.

Вокруг них лежали тысячи роз. И среди них больше не было ни одной белой. Каждая, до самого горизонта, была окрашена в цвет разбитого сердца Ли Минхо.

Это был конец их истории. И начало кровавого пути человека, которому больше не за чем было возвращаться к свету.

Белые розы, которые Джисон так любил, стали его погребальным ложем. Они впитывали его кровь, становясь тяжёлыми и тёмными.

Второй день, который должен был стать началом их новой жизни, стал концом всего. Сад, полный белых роз, захлебнулся в крови. Чистота была уничтожена.

— Ты хотел умереть среди роз, Хани, — прошептал он, и его голос стал ледяным, как могильная плита. — Ты получил свой сад. А теперь я сделаю так, чтобы этот мир захлебнулся в крови тех, кто это сделал.

Минхо медленно встал, всё еще прижимая к себе безжизненное тело в багровом пиджаке. Он посмотрел на гостей, которые в ужасе разбегались, на своих людей, которые пытались его увести. Его черный смокинг был наполовину красным. Его руки были красными. Его душа была мертва.

Шесть лет любви закончились за одну секунду. И наступила вечная, ледяная зима Ли Минхо.

— Оставьте его здесь, — тихо сказал он Бан Чану. Его голос был мертвым. — Оставьте его среди его роз.

Минхо положил Джисона на ковер из лепестков. Он выглядел так, будто просто спал в центре огромного красного мака. Минхо взял пистолет, который выпал у одного из охранников.

За его спиной, в центре сада, утопая в кровавых розах, лежал Хан Джисон — мальчик, который слишком сильно любил белые цветы и одного опасного человека.

— Пак Со Джун хотел «белую пустоту», — прошептал он. — Он получит кровавый океан.

Минхо развернулся и пошел прочь от алтаря, оставляя за собой дорожку из кровавых следов. Первый день подарил им надежду. Второй день забрал у них всё.

Ли оставался человеком эти шесть лет только ради другого человека. Но теперь, когда его светлая любовь осталась среди кровавых роз, он снова стал чудовищем.

Над поместьем Ли медленно догорало солнце, освещая тысячи роз, которые теперь навсегда остались для Ли Минхо только одного цвета — цвета крови Хан Джисона.

Ли Минхо больше не принадлежал миру живых. В ту секунду, когда пульс Джисона затих под его пальцами, всё человеческое внутри него выгорело дотла, оставив лишь холодную, обугленную пустоту.

Минхо шел по саду, и люди расступались перед ним, как перед самой смертью. Его походка была неестественно ровной, тяжелой. Белая дорожка под его ногами превратилась в кровавый след — он нес на своих подошвах кровь человека, который был его смыслом.

— Босс! — Бан Чан перегородил ему дорогу, его лицо было в саже, смокинг разорван. — Снайпер на холме, северный сектор! Мы подавили точку, но там группа прикрытия. Вам нужно в укрытие!

Минхо медленно поднял взгляд на Чана. Глаза Минхо были абсолютно пустыми. В них не было ярости, не было жажды мести. В них была только бездна.

— Укрытие? — голос Минхо прозвучал как скрежет металла по камню. — От чего мне укрываться, Чан? Самое страшное уже случилось.

Он отодвинул Чана рукой — легко, словно тот был сделан из бумаги, — и продолжил путь. Он не пригибался от свиста пуль, которые всё еще изредка резали воздух. Он не искал защиты. Он шел прямо к лесу, сжимая в руке пистолет так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Снайпер Пака, собиравшийся уходить, увидел в прицел фигуру в черном, забрызганную кровью. Он выстрелил снова. Пуля оцарапала плечо Минхо, вырывая клок ткани, но тот даже не вздрогнул. Он просто продолжал идти, методично вскидывая руку и стреляя в ответ. Каждый его выстрел находил цель. Он не целился — он просто знал, где враг. Смерть в этот день была его союзником.

Когда он достиг границы леса, там уже лежали тела. Группа захвата Чанбина заканчивала зачистку. В центре, прижатый к дереву, сидел раненый стрелок — совсем молодой парень, наемник, чей палец нажал на курок. Чанбин замахнулся, чтобы нанести последний удар, но рука Минхо легла ему на плечо.

— Оставь.

Минхо опустился перед наемником на корточки. Парень дрожал, глядя на это лицо, покрытое засохшей кровью Джисона.

— Зачем? — тихо спросил Минхо.

— Пак... Пак сказал... что это будет красиво... — прохрипел парень. — Белые розы... красная кровь... искусство...

Минхо кивнул. Почти сочувственно.

— Искусство.

Он приставил ствол к его лбу.

— Тогда посмотри на мой шедевр.

Выстрел.

Минхо поднялся, не глядя на тело. Он обернулся к саду. Отсюда, с возвышенности, поместье выглядело как сказочный замок. Но в самом центре этого замка, под аркой, лежало маленькое белое пятно, окруженное красным ореолом.

— Шесть лет, — прошептал Минхо, обращаясь к ветру. — Мы строили это шесть лет, Хани. И всё закончилось за одну секунду. Я не смог должным образом уберечь тебя. Прости.

Когда Минхо вернулся к алтарю, перестрелка полностью затихла. Гости сбежали, оставив после себя перевернутые стулья и разбитые бокалы. Охрана оцепила периметр.

Джисон лежал там же. Его лицо теперь казалось совсем белым, почти прозрачным. Ветер шевелил его волосы, и на мгновение Минхо показалось, что он сейчас откроет глаза и скажет: «Минхо-я, я просто заснул, это была плохая шутка».

Но Джисон молчал.

Минхо сел рядом с ним прямо в грязь и кровь. Он взял руку Джисона — она была уже ледяной. Он начал снимать кольцо с его пальца. Оно шло туго, пачкаясь в багрянце. Минхо надел его на свой мизинец. Из глаза покатилась одинокая горячая слеза.

— Теперь мы действительно женаты, — сказал он, глядя в остекленевшие глаза любимого. — Навсегда.

Бан Чан подошел сзади и осторожно накинул на плечи Минхо свое пальто.

— Минхо... нужно забирать тело. Полиция будет здесь через десять минут. Мы не можем оставить его так.

Минхо поднял Джисона на руки. Он был таким легким, таким невесомым. Вся жизнь, весь тот свет, который он излучал, весил, казалось, больше, чем его тело сейчас. Он нёс его через сад. Осыпавшиеся розы липли к подошвам, к одежде Джисона. Белые, розовые, красные — теперь они все были одного цвета. Цвета конца света.

В ту ночь в поместье Ли горели костры. Минхо приказал собрать все розы — все тысячи цветов, на которые он потратил миллионы.

— Сжечь, — коротко бросил он.

Он стоял на балконе и смотрел, как внизу полыхает огромное пламя. Запах роз стал удушающим, сладким и тяжелым. Дым поднимался к черному небу, унося с собой лепестки, превратившиеся в пепел.

Минхо зашел в комнату. Тело Джисона уже увезли в лучший морг города под охраной его людей. Комната была пуста. На столе лежала та самая флешка с записью сердцебиения. Минхо вставил её в проигрыватель. Тук-тук... тук-тук... Живой, ритмичный звук заполнил тишину. Минхо закрыл глаза и снова тихо заплакал. В этом ритме он слышал голос Джисона, его смех, его вечное «люблю».

Он достал из ящика стола список. Список всех, кто был связан с кланом Пака. Каждое имя, каждая семья, каждый союзник.

— Ты хотел, чтобы я перестал видеть в людях убийц, Хани, — прошептал Минхо в темноту. — Но ты был единственным, кто держал монстра на цепи. Теперь цепи нет.

Он взял красную ручку и медленно, с наслаждением, вычеркнул первое имя — Пак Со Джун.

— Белые розы больше не вырастут в этом саду, Джисон-и. Теперь здесь будет расти только месть.

Минхо лёг на кровать — на ту сторону, где ещё остался запах Джисона. Он слушал запись его сердца до самого рассвета. Это был единственный звук, который напоминал ему о том, что когда-то он был человеком.

— Я так тебя люблю, мой милый мальчик... Мне так тебя сейчас не хватает.

Наступил третий день. Первый день Ли Минхо в мире, где больше не было солнца.

Эпилог

Спустя годы люди будут шепотом рассказывать легенду о «Кровавом женихе» — человеке, который уничтожил три крупнейших синдиката за одну неделю. Говорили, что на его руке всегда было два кольца, а в петлице его черного, как смоль, пиджака всегда была роза. Но никто не знал, что эта роза была искусственной. Сделанной из белого шелка и пропитанной настоящей кровью. Чтобы он никогда не забывал запах того дня, когда его сердце превратилось в камень среди осыпающихся белых лепестков.

---

вот такая вот грустная история получилась. спасибо вам большое, что прочитали. всех люблю💗

ваша Аджи💗

тгк: adjihannn

26.05.2026. (с днём рождения меня)