Белое на красном

Рассвет над поместьем Ли в тот день был нежно-розовым, почти прозрачным, как кожа Джисона после долгого сна. Но Ли Минхо не видел красоты в этом небе. Для него каждый новый рассвет был лишь сигналом к тому, что охота продолжается. Он стоял на массивном балконе, сделанном из холодного серого камня, и курил. Дым дорогой сигареты смешивался с утренним туманом, который медленно полз по идеально подстриженным газонам. Внизу, у главных ворот, уже выстроились грузовики. Из них выходили люди в белых перчатках. Они начали разгружать коробки. Белые розы. Тысячи. Десятки тысяч. Сорт «Аваланж» — с огромными, плотными бутонами, которые казались вырезанными из слоновой кости. Джисон выбрал их сам несколько месяцев назад. Он тогда смеялся, кружась по кабинету Минхо, и говорил, что хочет, чтобы в день их свадьбы поместье выглядело так, будто на него опустилось облако. Для Минхо они всегда были символом временности: сегодня они благоухают, а завтра превращаются в гниющий мусор. Но Джисон... обожал их.

Минхо затянулся в последний раз и затушил сигарету о каменные перила, оставив на них черную отметину. Внутри него, глубоко в солнечном сплетении, тугим узлом сворачивалась тревога. Это было не просто волнение жениха перед алтарем. Это было чувство, которое спасало ему жизнь сотни раз в темных переулках Инчхона и в залах заседаний мафиозных кланов. Чувство, что за ним наблюдают. Что прицел уже наведен, и палец врага просто ждет нужной секунды.

Они были вместе шесть лет.

Минхо вспомнил их первую встречу. Грязный, пропахший дешевым виски бар на окраине Сеула, где он скрывался после неудачного покушения, истекая кровью. Джисон тогда был простым студентом-музыкантом, подрабатывающим официантом. Он не испугался вида пистолета, торчащего из-под куртки Минхо. Он просто подошел, приложил к его ране чистое полотенце и прошептал: «У вас глаза очень грустные для такого опасного человека».

С того дня мир Минхо раскололся. На до и после. До — это была бесконечная череда насилия, сухих цифр прибыли и холодных приказов. После — это был Джисон. Его смех, его вечно потерянные ключи, его страсть к белым розам и его абсолютная, почти пугающая вера в то, что Минхо — хороший человек. «Я не хороший, Хани, — думал Минхо, глядя, как флористы начинают украшать главную арку. — Я просто научился прятать своих демонов в клетку, когда ты рядом».

Минхо вернулся в спальню бесшумно. Джисон еще спал, разметавшись по огромной кровати. Одеяло сползло, открывая вид на его лопатки, которые Минхо всегда сравнивал с крыльями птицы, так и не научившейся летать. Он сел на край кровати, чувствуя, как его сердце, обычно ритмичное и холодное, начинает ускоряться. Он протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев щеки Джисона. Кожа была теплой, живой. Минхо вдруг поймал себя на мысли, что боится дышать. Ему казалось, что если он сделает слишком резкий вдох, эта идиллия рассыплется в прах.

За шесть лет он привык к тому, что его жизнь стоит копейки. За его голову была назначена награда, которой хватило бы на покупку небольшого острова. Но Джисон... Джисон был бесценен. И именно это делало Минхо уязвимым. Его враги — клан Пак, остатки семьи Чхве — все они знали, что Ли Минхо невозможно сломать пытками. Но его можно уничтожить, просто коснувшись Хан Джисона.

Джисон зашевелился, приоткрыл один глаз и тут же улыбнулся — той самой сонной, широкой улыбкой, от которой у Минхо в груди всё переворачивалось.

— Ты снова не спал, — не вопрос, а констатация факта. Джисон притянул руку Минхо к своим губам и поцеловал костяшки, которые еще пахли порохом и табаком. — Минхо-я, завтра наша свадьба. Мы уезжаем. Прямо после церемонии. Никаких дел, никаких звонков от Бан Чана. Только ты, я и океан. Помнишь?

— Помню, — голос Минхо звучал глухо. Он хотел верить в этот океан. Хотел верить, что сможет оставить свою окровавленную корону здесь, в Сеуле. — Я просто хочу, чтобы всё было идеально.

— Будет, — Джисон сел, обнимая Минхо за шею. От него пахло домашним уютом и спокойствием, которого Минхо не заслуживал. — Знаешь, я сегодня видел сон. Будто мы в саду, и розы такие белые, что на них больно смотреть. И я смеюсь. Я так сильно смеялся во сне, что проснулся от собственного голоса. Это хороший знак, правда?

Минхо прижал его к себе, зарываясь лицом в мягкие волосы. Он не сказал Джисону, что в его собственных снах эти розы всегда становились красными. Он не сказал, что сегодня ночью трижды проверял посты охраны по периметру.

— Да, Хани. Это прекрасный знак.

Остаток утра прошел в лихорадочном напряжении, которое Минхо тщательно скрывал за маской ледяного спокойствия. Пока Джисон внизу обсуждал с шеф-поваром меню (Джисон настаивал на лимонных пирожных, которые он обожал), Минхо заперся в кабинете с Бан Чаном и Чанбином.

В комнате пахло озоном и предчувствием грозы. На больших мониторах отображались камеры наблюдения. Весь периметр поместья был превращен в неприступную крепость.

— Есть движение? — Минхо не оборачивался, его взгляд был прикован к экрану, где отображался главный въезд.

— Тишина, — Бан Чан, его правая рука и единственный человек, которому он доверял свою спину, выглядел сосредоточенным. — Но это подозрительная тишина, Минхо. Пак Соджун не из тех, кто проглатывает потерю портовых складов. Он знает о завтрашнем дне. Все знают.

— Он не посмеет, — прорычал Чанбин, проверяя магазин своего пистолета. — Нападение на свадьбу — это объявление тотальной войны. Никто на это не пойдет.

— Ты недооцениваешь отчаяние крысы, загнанной в угол, — Минхо повернулся к ним. Его глаза светились холодным, яростным огнем. — Слушайте меня. Завтра во время церемонии вы не смотрите на меня. Вы не смотрите на священника. Вы смотрите на толпу. Каждый официант, каждый флорист, каждый приглашенный «союзник» должен быть под прицелом. Если кто-то потянется к внутреннему карману — стреляйте на поражение. Мне плевать на этикет.

— Минхо, завтра твоя свадьба, — раздался спокойный голос Чана. — Мы всё проверили трижды. Снайперы на крышах, глушилки связи работают. Расслабься.

Минхо чувствовал, как внутри него растет гнев — единственный способ заглушить страх за Джисона. За эти годы он научился подавлять любые эмоции, кроме тех, что вызывал в нем Хани. Но сейчас, в шаге от их официального союза, его паранойя достигла пика.

— Я расслаблюсь только тогда, когда надену кольцо на его палец и мы будем в самолёте.

Он вышел из кабинета и столкнулся с Джисоном в коридоре. Тот нес в руках охапку только что принесенных роз. Лепестки были влажными от росы, и их аромат на мгновение заполнил всё пространство, вытесняя запах металла и смерти.

— Ой, милый, посмотри, какие они красивые! — Джисон сиял. — Знаешь, я всегда думал... если бы рай существовал, он бы пах белыми розами. Я бы хотел навсегда остаться среди них. Я бы хотел умереть среди них.

Минхо почувствовал, как по спине пробежал холод. Эта фраза сейчас звенела в ушах как погребальный колокол.

— Не говори так, — резко сказал он, забирая цветы из рук Джисона и ставя их на ближайший столик. Его движения были рваными. — Не говори о смерти и рае. Не сегодня. Просто не надо этих шуток, Джисон.

Джисон удивленно моргнул, его улыбка немного погасла.

— Минхо-я, ты весь на взводе. Это просто цветы. Они символизируют чистоту. Нашу любовь. Почему ты так напуган?

Минхо взял его лицо в свои ладони. Его пальцы, привыкшие к тяжести оружия, дрожали, когда они касались нежной кожи Джисона.

— Потому что ты — моя единственная чистота, Джисон. И я боюсь, что этот мир слишком грязен для тебя.

После обеда поместье Ли превратилось в гудящий улей, где каждое движение было выверено до миллиметра. Минхо стоял в центре главного бального зала, где завтра должен был состояться праздничный ужин. Высокие потолки отражали эхо шагов рабочих, а огромные хрустальные люстры, казалось, дрожали под тяжестью витавшего в воздухе напряжения. Стены были задрапированы тяжелым белым шелком, который колыхался от малейшего сквозняка, напоминая призрачные паруса корабля, уходящего в небытие. Но главным акцентом были они — розы. Тысячи стеблей переплетались в сложные живые стены, обрамляли дверные проемы, свисали с потолка длинными гирляндами.

Минхо подошел к одной из композиций. Его взгляд зацепился за странную деталь: среди идеально белых лепестков один бутон имел едва заметный желтоватый оттенок, словно он начал гнить изнутри. Это было пустяком, случайностью, но для Минхо это выглядело как раковая опухоль на теле его идеального плана.

— Уберите этот цветок, — его голос прозвучал тише обычного, но флорист, стоявший неподалеку, вздрогнул и бросился исполнять приказ.

Минхо чувствовал себя так, будто он идет по тонкому льду над бездной. Шесть лет он строил этот мир для Джисона. Шесть лет он покупал молчание свидетелей, выжигал каленым железом конкурентов и превращал свою фамилию в синоним смерти, чтобы однажды иметь право на этот один единственный белый день.

Он вспомнил второй год их отношений. Тогда он еще был слишком самонадеян. Он позволил Джисону пойти в магазин одному, без охраны. Всего на пятнадцать минут. Те минуты стали самыми длинными в его жизни. Когда он нашел Джисона в переулке, тот не был ранен — его просто прижали к стене люди Пака, чтобы передать «привет» Минхо. Джисон тогда не плакал, но его глаза... в них был такой ужас, что Минхо в ту же ночь лично стер с лица земли целый филиал бизнеса Пака. Именно тогда Джисон впервые увидел кровь на его руках. Не метафорическую, а настоящую, густую, пахнущую железом. Минхо ждал, что он уйдет. Ждал, что он закричит, вызовет полицию, сбежит в свою тихую музыкальную жизнь. Но Джисон просто взял его руки, привел в ванную и начал смывать эту кровь теплой водой.

— Я знаю, кто ты, — прошептал он тогда, глядя на то, как розовая вода стекает в слив. — Но я также знаю, кто ты со мной. Не дай этому миру победить тебя, Минхо.

Эти слова стали его проклятием и его спасением. С тех пор Минхо поклялся, что Джисон больше никогда не увидит «ту сторону». Но завтра «та сторона» придет сама, в накрахмаленных рубашках и с фальшивыми улыбками.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая белые розы в саду в зловещие оттенки багрянца. Это был тот самый золотой час, который так любили фотографы, но для Минхо он означал лишь одно — приближение ночи, когда тени становятся длиннее и опаснее.  Он вышел в сад, чтобы лично проверить точки снайперов. Джисон был занят примеркой костюма в западном крыле, и Минхо наконец мог позволить себе быть тем, кем он был на самом деле — расчетливым хищником.

— Пост номер три, доложить, — произнес он в скрытый микрофон.

— Всё чисто, босс. Лес пуст. Тепловизоры не фиксируют ничего крупнее лисы, — отозвался голос в наушнике.

Минхо шел по тропинке, вдоль которой уже были расставлены белые свечи в стеклянных колбах. Завтра они будут гореть, освещая путь Джисону к алтарю. Минхо остановился у самой арки. Она была похожа на вход в пещеру, сделанную из цветов. Запах роз здесь был настолько концентрированным, что у него закружилась голова.  Он протянул руку и коснулся одного из лепестков. Острый шип, который флористы случайно не заметили, мгновенно проткнул кожу на его указательном пальце. Минхо даже не поморщился. Он смотрел, как на ослепительно белом лепестке расцветает крошечная, яркая капля крови. Это было красиво. И это было ужасно. Белое и красное. Символ их завтрашнего дня. Чистота, окропленная грехом.

— Босс? — к нему подошел Чанбин. Он выглядел как ожившая тень в своем темном тактическом жилете. — Пришли вести из порта. Люди Пака зашевелились. Говорят, сегодня ночью они получили крупную партию оружия. И снайперские винтовки тоже.

Минхо медленно облизал ранку на пальце, чувствуя вкус собственной крови — металлический и горький.

— Они не нападут ночью. Они захотят сделать это красиво. На глазах у всех. Пак любит театральность. Он хочет не просто убить меня, он хочет растоптать мою гордость.

— Мы можем отменить церемонию, — предложил Чанбин. — Перевезти Джисона в безопасное место прямо сейчас.

— Нет, — Минхо покачал головой. — Он ждал этого шесть лет. Если я заберу у него этот день, я сломаю его. Мы просто будем готовы. Чанбин, если что-то пойдет не так... — Минхо замолчал, глядя на арку. — Твоя единственная задача — увести его. Не меня. Его. Даже если мне придется остаться там навсегда.

— Ты знаешь, что он не уйдет без тебя, — хмуро заметил Чанбин.

— Уведи его силой. Это приказ.

Вечер опустился на поместье тяжелым бархатным покрывалом. Подготовка была почти завершена. Главный сад превратился в лабиринт из белых цветов. Арка, под которой они должны были произнести клятвы, утопала в розах так сильно, что казалась живым существом.

В предзакатный час первого дня поместье окутала странная, почти мистическая тишина. Ветер стих, и даже птицы в лесу замолчали, словно прислушиваясь к тому, что происходит за высокими коваными воротами.

Минхо нашел Джисона в музыкальной гостиной. В этом доме, пропахшем порохом, сталью и холодным расчетом, эта комната была единственным местом, которое полностью принадлежало Джисону. Здесь не было камер, не было охраны у дверей — только старый рояль и стены, обитые светлым бархатом. Джисон сидел за инструментом, его пальцы лениво бродили по клавишам, извлекая обрывки мелодии. Это была та самая песня, которую он писал для завтрашней церемонии — «Вальс белых роз». Минхо остановился в дверях, боясь пошевелиться. В золотистом свете заходящего солнца Джисон казался сотканым из пылинок и света. Он выглядел таким неземным, что у Минхо снова сжалось сердце от того самого предчувствия. Ему на мгновение показалось, что если он моргнет, Джисон просто растворится, оставив после себя только запах озона.

— Ты снова подглядываешь, — не оборачиваясь, улыбнулся Джисон. Его голос в тишине комнаты прозвучал как мягкий аккорд.

— Я просто проверяю, на месте ли ты, — Минхо подошел ближе и положил руки на плечи Джисона. Ткань его домашней рубашки была тонкой, и Минхо чувствовал под ней биение сердца — быстрое, живое.

— Куда я денусь? — Джисон откинул голову назад, глядя на Минхо снизу вверх. — Завтра мы свяжем наши жизни так крепко, что даже смерть запутается в этих узлах. Ты ведь веришь в это?

Минхо не ответил. Он смотрел на пальцы Джисона на черных и белых клавишах. Эти руки никогда не держали ничего тяжелее микрофона или ручки, а его собственные... его руки были созданы для того, чтобы ломать кости и вырывать жизни.

— Помнишь наш четвертый год? — вдруг спросил Минхо, его голос стал хриплым. — Ту зиму в Париже?

Джисон тихо рассмеялся, и в этом смехе была вся нежность мира.

— Как я могу забыть? Ты тогда нанял целую команду охраны, чтобы они ходили за нами по Лувру. Я чувствовал себя не туристом, а особо ценным экспонатом под стеклом.

— Я боялся, что тебя украдут, — серьезно сказал Минхо. — Пак тогда объявил охоту. Я три ночи не спал, караулил твой сон с пистолетом в руках.

— И в итоге ты уснул на полу у моей кровати, — Джисон повернулся на банкетке и взял руки Минхо в свои. — Минхо-я, ты шесть лет живешь в режиме войны. Ты забыл, каково это — просто дышать. Эти розы... — он указал на огромный букет на рояле, — они здесь для того, чтобы напомнить тебе: красота существует. Она не опасна. Она просто есть.

Минхо посмотрел на розы. Бутоны были раскрыты, их лепестки казались нежнее человеческой кожи. Для Джисона они были символом любви, но для Минхо они выглядели как белые саваны. В его сознании цветы и смерть всегда шли рука об руку. Каждое крупное убийство в его карьере мафиози заканчивалось тем, что он отправлял на похороны жертвы венок. Белые цветы — для тех, кто был чист, красные — для предателей. Для Джисона он заказал только белые. Все белые.

Вечерний ужин прошел в странном, почти интимном молчании. Они сидели на террасе, освещенной только парой свечей. Джисон был необычайно тихим. Он почти не притронулся к еде, лишь крутил в руках бокал с красным вином.

— О чем ты думаешь? — спросил Минхо, накрывая его руку своей.

Джисон поднял взгляд. В его глазах отражалось пламя свечи, делая их похожими на два драгоценных камня.

— Я думаю о том, как быстро пролетели эти шесть лет. Помнишь, как мы в первый раз поехали к морю? У нас тогда совсем не было денег, мы спали в машине. Ты тогда пообещал мне, что однажды у нас будет целый замок.

— И вот он, — Минхо обвел рукой поместье.

— Да, — Джисон грустно улыбнулся. — Замок есть. Но иногда мне кажется, что в той старой машине я чувствовал себя в большей безопасности. Минхо, пообещай мне кое-что.

— Всё, что угодно, любимый.

— Если завтра... если завтра небо упадет на нас, не пытайся спасти весь мир. Просто будь со мной. До самой последней секунды.

Минхо почувствовал, как сердце пропустило удар. Джисон тоже это чувствовал. Он не знал о снайперах Пака, не знал о винтовках и предательствах, но его душа, чистая и хрупкая, улавливала вибрации страха, исходящие от Минхо.

— Ничто не упадет на нас, Хани, — солгал Минхо, и эта ложь была самой тяжелой в его жизни. — Завтра будет только солнце и эти проклятые розы.

Они долго сидели в темноте, слушая, как стрекочут цикады в траве. Минхо чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как песок в песочных часах, где каждая песчинка — это мгновение жизни, которое больше не вернется.

Позже, когда Джисон ушел в ванную, Минхо спустился в свой личный арсенал в подвале. Это был его способ медитации — чистка оружия. Он сел за верстак под тусклой лампой. Перед ним лежал разобранный «Глок» и снайперская винтовка. Он методично протирал каждую деталь пропитанной маслом тряпкой. Запах оружейной смазки успокаивал его больше, чем аромат роз. Это был запах его реальности.  «Шесть лет, — думал он. — Шесть лет я пытался отмыться от этой грязи ради него. Но грязь не смывается, она просто высыхает и ждет дождя».

Он вспомнил, как на пятый год их отношений Джисон нашел его в этом самом подвале. Минхо тогда был в ярости после предательства одного из своих лейтенантов. Его руки были в ссадинах от ударов о боксерскую грушу, а глаза горели безумием. Джисон не испугался. Он просто подошел, сел рядом на холодный бетон и начал петь. Без слов, просто тихую колыбельную. И ярость ушла. В тот момент Минхо понял, что он — наркоман. Его наркотиком был Джисон, его чистота и его свет. И как любой наркоман, он до смерти боялся, что его дозу отберут.

— Босс, — голос Чанбина в дверях вырвал его из воспоминаний. — Всё готово. Периметр под двойным контролем. Мы перехватили сообщение. Пак выслал кого-то. Мы не знаем имени, только кодовое слово.

— Какое? — Минхо поднял глаза, и в них зажегся холодный, расчетливый блеск.

— «Белая пустота».

Минхо криво усмехнулся. Пак любил поэзию не меньше Джисона. «Белая пустота» — это то, что остается после выстрела. Это то, во что превращается жизнь, когда из нее вырывают смысл.

— Завтра, — прошептал Минхо, собирая пистолет. Затвор щелкнул с хищным звуком. — Завтра мы узнаем, чья пустота окажется глубже.

Эта ночь была последним рубежом. За стенами поместья Ли выли сирены далёкого города и шептались тени врагов, но в спальне, залитой призрачным лунным светом, время зациклилось. Воздух здесь был тяжёлым — не только от аромата белых роз, стоявших в вазах, но и от невысказанного отчаяния, которое Минхо носил в себе как пулю в обойме.

Джисон ждал его, полулёжа на шёлковых простынях. Когда Минхо вошёл — всё ещё в чёрной водолазке, пахнущий холодом подвала и оружейным маслом — Джисон не сказал ни слова. Он просто протянул руку, и Минхо рухнул в эти объятия, как подкошенный.

— Сними это, — прошептал Джисон, касаясь пальцами грубой ткани одежды Минхо. — Сними с себя эту броню. Хотя бы на одну ночь.

Минхо подчинился. Его движения были рваными, почти лихорадочными. Когда одежда упала на пол, он остался перед Джисоном таким, какой он был на самом деле: покрытый шрамами, с напряжёнными мускулами, готовыми к прыжку, и с глазами, в которых плескалась бездонная тьма.  Джисон потянул его на себя. Его кожа была ослепительно белой в лунном свете, почти прозрачной. Когда их тела соприкоснулись, Минхо вздрогнул. Контраст был пугающим: его горячая, грубая плоть и прохладная, шёлковая нежность Джисона.   Минхо целовал его так, будто пытался выпить его душу, забрать её себе, спрятать глубоко внутри, где ни одна пуля не сможет её достать. Его поцелуи были жадными, горькими от невыплаканных слёз. Он спускался ниже, к шее, к ключицам, оставляя на бледной коже яркие отметины — клейма своего обладания.

— Тише... Минхо-я... я здесь, — Джисон выгнулся навстречу его ласкам, запуская пальцы в тёмные волосы Минхо. — Ты любишь меня так, будто завтра не наступит.

Минхо замер на мгновение, его лоб прижался к груди Джисона, прямо над бьющимся сердцем. «Потому что я не знаю, наступит ли оно», — подумал он, но вслух лишь издал глухой рык.  Их близость в ту ночь не была похожа на обычную страсть. Это был ритуал. Минхо касался Джисона с пугающим благоговением. Его ладони, привыкшие сжимать рукоять пистолета, теперь с трепетом обрисовывали каждый изгиб тела Джисона. Он запоминал его пальцами: бархат кожи на бёдрах, хрупкость рёбер, мягкость губ. Он хотел выжечь этот образ на сетчатке своих глаз, вплести его в свои нервы.  Когда Джисон начал стонать — тихо, мелодично, выпевая имя Минхо как молитву — в спальне стало невыносимо жарко. Запах роз смешался с запахом их тел, создавая удушающий, пьянящий коктейль.   Джисон обхватил Минхо ногами, притягивая ещё ближе, стараясь уничтожить любое пространство между ними. В его глазах, подёрнутых дымкой удовольствия, отражался только Минхо.

— Я твой, — выдохнул Джисон в самые губы Минхо, когда волна наслаждения начала накрывать их обоих. — В этой жизни и в следующей... всегда.

Минхо вошёл в него — глубоко, до самого предела, чувствуя, как Джисон содрогается под ним. В этот момент Минхо показалось, что они действительно стали одним целым. Что его тьма наконец-то поглотила этот свет, чтобы спасти его. Он изливался в него, шепча слова любви, которые звучали как клятвы на крови.

Когда всё закончилось, они долго лежали в тишине, сплетясь руками и ногами. Тяжёлое дыхание Минхо постепенно выравнивалось, но его взгляд оставался прикованным к Джисону.   Джисон лежал на его руке, его голова покоилась на плече Минхо. В лунном свете его тело казалось мраморным. Минхо протянул руку и взял с тумбочки одну белую розу. Он медленно провел бутоном по груди Джисона — от шеи до самого живота. Белые лепестки казались серыми на фоне кожи Хани.

— Ты такой красивый, когда спишь, — прошептал Минхо, хотя Джисон ещё не уснул.

— Я не сплю, — отозвался тот, прикрыв глаза. — Я просто пытаюсь запомнить это чувство. Чувство, что мы победили всё.

Минхо прижал его к себе ещё крепче. Он смотрел на розу в своей руке и внезапно представил, как на эти белые лепестки падает капля крови. Он отшвырнул цветок в сторону с такой силой, будто это была ядовитая змея.

— Завтра, Хани, — прошептал он в макушку Джисона. — Завтра мы уедем. Пожалуйста, просто продержись завтрашний день.

Джисон не ответил, он уже проваливался в сон, измотанный их близостью. А Минхо так и остался лежать в темноте, сторожа этот хрупкий мир, пахнущий сексом и увядающими розами. Он знал, что через несколько часов взойдёт солнце следующего дня. И он знал, что эта ночь была самой счастливой и самой страшной в его жизни.

Тишина в поместье Ли в два часа ночи была не естественной — она была рукотворной. Это была тишина, купленная огромными деньгами и литрами пролитой крови. Ли Минхо сидел в глубоком кожаном кресле в своей библиотеке, единственном месте, где не было цветов. Здесь пахло старой бумагой, дорогим табаком и оружейным маслом. Он смотрел на свои руки. Шесть лет назад эти руки были чище, хотя уже тогда они знали, как ломать жизни. Но именно шесть лет назад, в тот дождливый вечер в баре, Джисон коснулся их своими тонкими, вечно испачканными в чернилах пальцами.

Шесть лет — это 2190 дней ожидания пули в затылок. 2190 дней, когда Минхо просыпался раньше Джисона, чтобы проверить, не взломаны ли замки. Это была ирония его жизни: он хотел подарить Джисону весь мир, но единственное, что он мог ему предложить — это золотую клетку с самыми толстыми стенами в стране.

Минхо снова вспомнил четвёртый год их совместной жизни. Это был год так называемой великой зачистки. Тогда клан Пака предпринял самую дерзкую попытку уничтожить Минхо, взорвав его машину. Джисона в ней не было только по чистой случайности — он забыл дома свою любимую тетрадь с нотами и вернулся за ней. Минхо помнил, как он стоял перед пылающим автомобилем, а Джисон смотрел на это из окна второго этажа. В ту ночь Минхо пришёл к нему, готовый разорвать их отношения. Он был полон яда и ненависти к самому себе.

— Уходи, — сказал он тогда, не глядя Джисону в глаза. — Моя жизнь — это пепел. Ты сгоришь вместе со мной.

Джисон тогда не заплакал, не ушёл. Он подошёл к шкафу, достал оттуда одну единственную белую розу из вазы, подошёл к Минхо и вложил её в его окровавленный кулак, сжимая его пальцы поверх стебля. Шипы вонзились в ладонь Минхо, но он не почувствовал боли.

— Если я сгорю, — прошептал Джисон, — то только для того, чтобы осветить тебе путь. Ты не можешь выгнать меня из ада, Минхо, потому что ты — мой единственный рай.

Эти слова стали фундаментом их сегодняшней свадьбы. Свадьбы, которая должна была стать официальным объявлением мира. Но Минхо знал: в его мире мир — это просто время, необходимое для перезарядки оружия.

Минхо поднялся и вышел из библиотеки. Он двигался бесшумно, как призрак собственного дома. Он направился к камерам наблюдения, где Бан Чан всё ещё бодрствовал, окружённый синим светом мониторов.

— Ты не спишь, — констатировал Чан, не поворачивая головы.

— Сон — это роскошь, которую я не могу себе позволить за двенадцать часов до церемонии, — Минхо подошёл ближе, всматриваясь в зернистые изображения внешнего периметра. — Что с восточным сектором?

— Мы обнаружили там следы присутствия. Кто-то подрезал колючую проволоку на дальнем кордоне, но внутрь не зашёл. Это была проверка, Минхо. Они щупают наши стены.

Минхо почувствовал, как внутри него что-то оскалилось. Клан Пак был похож на старую, озлобленную гиену. Они не нападут в лоб. Они выберут самый красивый момент, чтобы превратить его в кошмар.

— Знаешь, Чан, — тихо сказал Минхо, глядя на экран, где колыхались от ветра кусты роз в саду. — Джисон верит, что завтра всё закончится. Он верит, что послезавтра мы будем пить кофе на веранде дома в Тоскане и спорить о том, какую собаку завести.

— А ты? — спросил Чан, наконец поворачиваясь к другу.

Минхо усмехнулся — этот звук был похож на треск ломающейся кости.

— А я купил участок на кладбище в пяти милях отсюда. На всякий случай. На солнечной стороне, там, где хорошо растут цветы.

— Ты параноик, — вздохнул Чан.

— Я выживший, Чан. Это разные вещи.

Минхо вышел из комнаты охраны и направился в сад. Ему нужно было почувствовать этот воздух. Ночной сад пах иначе, чем дневной. Днём это был аромат торжества, но ночью... ночью розы пахли сырой землёй и тленом. Он шёл по белой ковровой дорожке, которая уже была расстелена. В лунном свете она казалась бесконечным саваном.  Он остановился у алтаря. Здесь завтра они произнесут клятвы. Минхо закрыл глаза, пытаясь представить Джисона в его белом костюме. Образ был ярким, ослепительным, но каждый раз, когда Минхо пытался зафиксировать его, картинка подергивалась красной рябью.  Его предчувствие не было просто нервами. Это была физическая боль. Его кожа чесалась в тех местах, куда должна была попасть пуля. Он чувствовал вкус свинца на языке.

Белые розы на полу медленно раскрывались, готовясь встретить утро. Утро, которое должно было стать багряным.

Возвращаясь в дом, Минхо зашёл в комнату, где хранился костюм Джисона. Он висел на манекене — безупречный, невинный, сияющий в темноте. Минхо протянул руку и коснулся ткани. Шёлк был холодным.

— Так много, — прошептал он в пустоту комнаты. — Так много лет я хранил тебя от этого мира, Хани. Неужели завтра я сам приведу тебя на эшафот?

Он вспомнил их первый год. Тогда они жили в крошечной квартире, и Минхо прятал пистолет в бачке унитаза, а Джисон думал, что Минхо работает ночным диспетчером в логистической компании. Та ложь была милосердной. Но правда всегда находит путь. Она просочилась в их жизнь через разбитые окна, через звонки с угрозами, через шрамы на теле Минхо.Джисон принял эту правду. Он не просто принял её — он её анестезировал. Своей музыкой, своей глупой привычкой целовать Минхо в лоб перед уходом, своей любовью к этим проклятым белым розам.

Перед тем, как вернуться в спальню, он решил проверить кое-какие документы на компьютере в своём кабинете. Дверь тихо скрипнула. В комнату вошёл Бан Чан. Его лицо в свете экранов казалось серым от усталости.

— Мы поймали одного из официантов, — негромко произнёс Чан. — Он пытался установить жучок под столом молодожёнов.

Минхо не пошевелился. Лишь его пальцы чуть крепче сжали стакан.

— Чей он?

— Клан Пак. Мальчишка, совсем зелёный. Сказал, что ему обещали закрыть долги матери.

Минхо медленно поднялся. В его движениях была грация хищника, который уже знает, что жертва не уйдет. Он прошёл мимо Чана в подвал, где в холодном техническом помещении, пахнущем сыростью и бетоном, на стуле сидел парень. Его трясло. На полу валялся раздавленный жучок — крошечная деталь, которая должна была транслировать каждое слово, каждый вздох Минхо и Джисона завтра.

Минхо подошёл вплотную. Он не кричал. Его голос был подобен шелесту сухих листьев на могиле.

— Ты знаешь, что завтра за день?

Парень судорожно кивнул, не смея поднять глаз.

— С-свадьба... господин Ли... простите...

— Это не просто свадьба, — Минхо присел перед ним на корточки, заглядывая в глаза. — Это единственный день за последние шесть лет, когда я хотел быть просто человеком. Ты пытался украсть у меня этот день. Ты принёс грязь в сад, который я вычищал годами.

Минхо достал нож — тонкое, изящное лезвие из калёной стали. Он не собирался его убивать, не здесь и не сейчас. Ему нужна была информация. Но больше всего ему нужно было выплеснуть ту ядовитую тревогу, что копилась в нём весь день.

— Рассказывай всё, что знаешь о планах Пака на завтра, — Минхо приставил холодное лезвие к щеке парня. — И если я почувствую хоть каплю лжи... я сделаю так, что твоя мать будет просить о смерти раньше, чем ты успеешь закрыть глаза.

Через сорок минут Минхо вышел из подвала. Его руки были чистыми, но взгляд стал ещё темнее. Пак Со Джун не собирался просто наблюдать. Информация была скудной, но достаточной: снайпер. Один из лучших. Точка обстрела — лес за восточной оградой.

— Чан, — бросил Минхо, вытирая лицо ледяной водой в коридоре. — Сровняйте восточный лес с землёй. Выставьте там три кордона. Ни одна птица не должна пролететь без моего разрешения.

— Сделаем, — кивнул Чан. — Но Минхо... ты понимаешь, что мы не можем контролировать всё? Пуля летит быстрее, чем мы успеем моргнуть.

— Тогда я буду моргать по очереди, — отрезал Минхо и направился вверх, к Джисону.

По дороге в спальню его мысли невольно вернулись в прошлое. Третий год их отношений. Они тогда тайно уехали в небольшой домик в горах. Минхо думал, что их никто не найдёт. Он хотел подарить Джисону неделю нормальности. Но Пак нашёл их. Минхо помнил, как Джисон стоял на кухне, нарезая яблоки, когда пуля разбила оконное стекло, прошив стену в паре сантиметров от его головы. Джисон не закричал. Он просто замер, глядя на осколки, а потом медленно опустился на пол. Когда Минхо ворвался в комнату с оружием в руках, он ожидал увидеть слёзы, истерику, обвинения. Но Джисон поднял на него взгляд и сказал:

— Пожалуйста, вернись ко мне живым. Я дорежу яблоки, когда ты закончишь.

В ту ночь Минхо вырезал целый отряд наёмников в лесу. Когда он вернулся, весь в крови, Джисон действительно ждал его. На столе стояла тарелка с аккуратно нарезанными дольками яблок. Джисон подошёл к нему, не обращая внимания на запах смерти, исходящий от его одежды, и просто обнял.

— Почему ты не уходишь? — спросил тогда Минхо, его голос дрожал от ненависти к самому себе. — Я — ходячая катастрофа. Я убью тебя своим присутствием.

— Потому что я люблю тебя больше, чем боюсь смерти, — ответил Джисон. — И потому что я хочу быть тем, кто будет ждать тебя с яблоками, розами или просто с тишиной. Даже если эта тишина будет последним, что я услышу.

Именно тогда Джисон впервые заговорил о розах.

— Белые розы, Минхо-я. Они такие чистые. Если когда-нибудь всё закончится... я бы хотел, чтобы вокруг было много белых роз. Чтобы они скрыли всю ту грязь, которую этот мир пытается на нас наложить.

Ли вздрогнул, возвращаясь в реальность.

Минхо вернулся в спальню, когда небо на востоке начало приобретать едва заметный стальной оттенок. Это был час волка. Время, когда умирает больше всего людей. Джисон разметался по постели, его рука свисала с края. Минхо подошёл и осторожно вернул её на кровать. Джисон что-то пробормотал во сне — какое-то имя, возможно, имя Минхо, а может, какую-то ноту из своей новой песни. Минхо сел на пол у кровати, прислонившись спиной к матрасу. Он не хотел спать. Он хотел охранять эти последние часы их старой жизни. Жизни, где они были просто Минхо и Джисоном, а не главой клана и его уязвимым местом. Он смотрел, как первые лучи солнца касаются вазы с розами на окне. Цветы медленно оживали, наливаясь белизной. Но для Минхо они оставались призраками. Он знал, что завтра к этому времени всё будет иначе. «Белая пустота», — вспомнил он кодовое слово врага. Он сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони.

— Нет, — прошептал он, глядя на восходящее солнце. — Завтра не будет пустоты. Завтра будет либо всё, либо ничего. Я выжгу этот мир дотла, если с тебя упадет хоть один волос, мой милый Джисон. Я вырву сердце у этого мира.

Минхо сжал кулаки. Нужно было пережить только завтрашний день. Но внутри него холодный голос продолжал шептать: «Розы любят кровь. А белые розы... они жаждут её больше всего».

Первый день закончился. Он ушёл в историю, оставив после себя запах секса, роз и металла. Минхо поднялся на ноги, чувствуя во всём теле свинцовую тяжесть. Ли осторожно поцеловал Джисона в лоб — долго, отчаянно, словно запечатлевая этот момент в своей памяти навечно — и пошёл в душ, чтобы смыть с себя эту ночь, этот страх и это предчувствие. Но вода не помогала.

Когда Джисон открыл глаза, первое, что он почувствовал, — это отсутствие тепла рядом. Постель Минхо была уже холодной, но на подушке остался его едва уловимый запах: терпкий аромат сандала и едва заметная нотка металла. Джисон улыбнулся, потягиваясь в шёлковых простынях. Сегодня был тот самый день. День, который должен был поставить точку в их бесконечных прятках от судьбы.Джисон сел на кровати, глядя в окно. Сад внизу был залит утренним золотом. Тысячи белых роз, распустившихся за ночь, казались застывшими пенистыми волнами. Для него эти цветы всегда были чем-то большим, чем просто украшение. Они были символом чистоты, которую он пытался сохранить в их отношениях, несмотря на то, что руки Минхо были по локоть в крови.

«Мы с ним вместе так долго», — пронеслось в голове у Джисона. Он вспомнил, как в начале их пути он боялся каждого звонка в дверь. Как он плакал, когда впервые нашел окровавленную рубашку Минхо в корзине для белья. Но со временем страх трансформировался в нечто иное — в глубокое, почти религиозное принятие. Он полюбил Минхо не вопреки его тьме, а вместе с ней. Джисон знал: чтобы этот человек мог улыбаться ему по утрам, кто-то другой в этом городе должен был дрожать от ужаса. Это была страшная цена, но Джисон платил её не глядя.Он встал и подошел к зеркалу. Его лицо выглядело свежим, но в глазах застыла легкая дымка предчувствия. Он не был дураком — он чувствовал нервозность Минхо, видел, как увеличилось количество охраны. Но сегодня он запретил себе бояться. Сегодня он хотел быть только влюбленным.

Ли вышел из душа. Перед ним стоял человек, который был его синонимом к слову "жизнь". Хан буквально светился.

— Доброе утро, жених, — улыбнулся Джисон. Минхо посмотрел на него и понял: ради этой улыбки он готов умереть прямо сейчас. Но он должен был прожить ещё как минимум двенадцать часов.

— Доброе утро, Хани, — ласково ответил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала сталь, смешанная с нежностью. — Пора вставать. Нас ждёт великий день.

Второй день начался. День, когда белые розы должны были испить свою первую и последнюю чашу крови. Первый день закончился, унося с собой последнюю надежду на то, что всё обойдется.

---

та-дам, сюрприз. маленькая работка в честь моего дня рождения

ваша Аджи💗

26.05.2026.