Пролог

Дождь стучал по крыше такси, заставляя огни ночного города расплываться в слепящих полосах. В салоне пахло мокрой шерстью и дорогими духами. Эмилия прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мелькают витрины бутиков. Всего час назад она смеялась за ужином.

Это был праздничный ужин. Её день рождения, 21 год. Мама, папа, младший брат Лео — все здесь, в её любимом итальянском ресторане «Белла Виста». Они подняли бокалы за её будущее в дизайне, за её талант, который вот-вот расцветёт. Папа, обычно скупой на похвалы, сказал, что гордится ею. Мама плакала от счастья. Лео дразнил её, но подарил потрёпанный блокнот для эскизов, который она вожделела с детства. Мир был тёплым, цельным и абсолютно безопасным.

- Поедем через мост, быстрее будет, — сказал таксист, сворачивая на набережную. Дождь усилился.

Они даже не увидели фуру. Только ослепительный свет фар, заполнивший всё пространство сознания, и оглушительный, вселенский грохот, в котором смешался хруст металла, звон бьющегося стекла и короткие, обрывающиеся крики.

Потом — тишина. Прерывистая, звенящая. И холод. Ледяной дождь, падающий на лицо.

Она не чувствовала боли. Только странную отстранённость, будто наблюдала за всем со стороны. Мигающие синие огни, резкие голоса, лязг инструментов.

- Живая! Здесь есть одна живая! Девочка, держись, мы уже с тобой!

Сильные руки тащили её из-под обломов машины. Яркий свет фонаря резал глаза. Кто-то кричал о кровотечении, о давящем ремне, о необходимости немедленной эвакуации.

- Пульс слабый, давление падает! Готовьте операционную!- говорил в трубку телефона фельдшер.

Скорая мчалась, сирена выла, разрывая ночь. Внутри было светло, жарко и пахло антисептиком. Лицо склонившегося над ней парамедика было сосредоточенным, капли пота или дождя стекали по виску.

- Эмилия? Детка, ты меня слышишь? Не закрывай глаза. Смотри на меня, я здесь.

Но она не могла. Мир сужался до тоннеля, в конце которого была не боль, а пугающая, всепоглощающая пустота.

Скорая доехала буквально за 15 минут. Эмили сразу же повезли в операционную.

Яркий свет бестеневых ламп выжигал всё пространство, превращая его в стерильно-белый вакуум. Гул аппарата ИВЛ и резкие, короткие команды хирургов перекрывали ритмичный писк мониторов.

— Давление падает! 70 на 40, — голос анестезиолога звучал глухо из-под маски. — Она «уходит», вливайте вторую дозу адреналина! Увеличить подачу кислорода!

— Кровь в брюшной полости, здесь разрыв селезенки, — хирург, доктор Арнис, работал быстро, его руки в окровавленных перчатках двигались с пугающей точностью.

— Отсос! Живее! Я не вижу источник... Накладываю зажим.

Ассистент вытирал пот со лба хирурга.

— Доктор, что с позвоночником? Рентген показывает множественные оскольчатые переломы в грудном отделе.

— Там месиво, — Арнис мельком взглянул на снимки, прикрепленные к негатоскопу. — Осколки Т11 и Т12 вошли в канал. Спинной мозг зажат, есть признаки размозжения. Сначала остановим внутреннее кровотечение, иначе она не доживет до этапа стабилизации.

— Ритм сбивается! Фибрилляция! — вскрикнула медсестра.— Разряд! 200 джоулей! Все отошли! — тело Эмилии выгнулось на столе от мощного импульса. — Еще раз! Давай, девочка, борись за себя... Есть! Ритм восстановился. Продолжаем.

Операция длилась вечность. Борьба за каждую каплю крови, за каждый удар сердца. Раздробленные позвонки, повреждённый спинной мозг, внутренние кровотечения. Хирурги, чьи имена она никогда не узнает, сражались с безжалостной статистикой и силой инерции, вырвавшей её семью из жизни в одно мгновение. Они победили смерть. Но не травму.

Сознание вернулось к ней на следующее утро волнами. Сначала — запах. Больничный, стерильный, несмываемый. Потом — звуки: равномерное пикание монитора, приглушённые шаги за дверью, чьё-то тихое рыдание (позже она поймёт, что это плакала тётя, о которой почти не помнила).

И наконец — ощущения. Огромная, чужеродная тяжесть ниже груди. Как будто её тело закончилось где-то посередине, а дальше был лишь неподвижный, холодный груз.

Эмили открыла глаза. Потолок. Белый, с трещинкой.

В палату вошёл врач. Немолодой, с усталыми, но добрыми глазами. Он сел рядом, долго молчал, глядя на её карту, будто ища последние силы.

- Эмилия… — его голос был тихим и очень осторожным. — Ты перенесла очень сложную операцию. Ты была храброй, и мы смогли тебя спасти.

Она попыталась кивнуть, но смогла лишь медленно моргнуть. В горле стоял ком.

Врач взял паузу. Воздух в палате стал густым, как сироп.

- У тебя серьёзная травма спины. Повреждение спинного мозга…

Он подбирал слова, каждое из которых падало, как камень.

- Сейчас мы не можем сказать ничего наверняка. Восстановление — это долгий путь. Но… тебе нужно быть готовой к тому, что возможность ходить… может не вернуться. Вероятность есть, но она… невелика.

Мир не рухнул с грохотом. Он рассыпался в беззвучную, мелкую пыль. Он просто перестал существовать. Будущее — институт, модные показы, эскизы, мечты о собственной студии — всё это вдруг оказалось на другой планете, до которой невозможно долететь. Оно было окрашено в цвета, которых она больше не могла видеть.

- А… моя семья?.. С ни же все хорошо?... — хриплый шёпот вырвался сам собой, последний луч надежды в уже наступившей тьме.

Врач опустил глаза. Его рука легла на её неподвижную кисть. Этот жест был красноречивее любых слов.

- Произошло чудо, что выжила ты. В такой аварии обычно шансов крайне мало. А они... Они… они не почувствовали боли. Ушли мгновенно.

Чудо. Это было чудо? Остаться одной в этом новом, сломанном теле, в этом тихом, ужасающем вакууме, где раньше был смех и любовь?

Эмили не закричала. Не заплакала. Она просто отвернулась к стене, туда, где была та самая трещинка на потолке. Внешне — тишина и неподвижность. Внутри — обвал. Рухнули не только кости и нервы. Рухнула Эмилия Грейс — та, что со светлыми волосами и голубыми глазами, полная планов. Осталась лишь оболочка, заточённая в больничной палате, и бесконечная, всепоглощающая пустота, в которой навсегда застрял грохот той ночи на мосту.

Её мир не рухнул. Он умер. И ей предстояло научиться существовать в его холодных, безмолвных руинах.