Часть 6. Дом

Полгода упорных, изматывающих тренировок, массажей, терапии. Лукас купил инвалидную коляску, потом — ходунки, потом — трость. Он был рядом на каждом шагу. Буквально.

И вот, 24 октября, в день, когда два года назад Аланас впервые пошевелил пальцами, случилось чудо. Лукас, стоя перед ним, протянул руки.

«Давай, ты сможешь. Я верю в тебя. Ты моя сила, моя опора.»

Аланас, стиснув зубы, ухватился за его руки. Мышцы дрожали от напряжения. Он поднялся. Ноги подкосились, но он устоял. Потом Лукас медленно убрал руки. И Аланас стоял. Сам.

В этот момент в дверь постучали. Это была Эмилия.

«Ну что, как там наш пациент?» — игриво спросила она, заходя. Увидев Аланаса стоящим, она замерла, а потом подбежала и обняла его. «Ты молодец! Я всегда знала!»

Осмотр показал печальное: хроническая хромота останется навсегда — кость после одного из старых переломов срослась неправильно. Но главное — он мог ходить.

Лукас забрал его домой. В свой просторный, светлый, ухоженный дом в старом городе, где пахло свежей краской, деревом и чем-то вкусным. В комнате Аланаса его ждал огромный букет из 1001 розы и плюшевый медведь размером с него самого. Аланас разрыдался, обнимая мягкую игрушку.

«Это... самый лучший подарок за всю жизнь...»

Но ночные кошмары не отпускали. Аланас просыпался в холодном поту, с криком, задыхаясь. Лукас брал его к себе в постель, успокаивал, держал за руку, пока тот не засыпал, тихо сопя у него под боком.

Однажды, после сеанса у психолога, который подтвердил, что психика сильно повреждена, но есть прогресс, они вернулись домой уставшие, но спокойные. Вечером, сидя в гостиной, Лукас посмотрел на Аланаса, который пытался освоить игру на гитаре, подаренной ему Эмилией.

«Аланас,» — тихо сказал Лукас.

Тот поднял глаза.

«Ты моя верная поддержка, моя опора. Ты... моя жизнь, без которой я не проживу.» — Лукас сделал паузу, собираясь с духом. «Хочешь ли ты со мной... встречаться?»

Аланас замер. Его мир, состоявший из боли, холода и страха, давно начал меняться. В нём появилось тепло, забота, безопасность. И Лукас был центром этого нового мира. В его глазах, таких добрых и терпеливых, Аланас видел не жалость, а что-то большее. Что-то, что заставляло его собственное израненное сердце биться чаще.

Он не сказал ни слова. Просто встал, подошёл и крепко, изо всех сил, обнял Лукаса, пряча лицо у него на шее. Это был ответ.

Потом Лукас мягко отстранил его, чтобы посмотреть в лицо. Они были так близко, что чувствовали дыхание друг друга. И они поцеловались. Сначала неуверенно, потом — страстно, отчаянно, как два человека, нашедших друг в друге спасение. Это была абсолютная взаимность, рождённая не из страсти, а из глубокого понимания боли и желания её исцелить.

Прошло ещё несколько лет. Аустея и Вальдас отбывали свои сроки в колонии строгого режима, где их «воспитанием» занялись сокамерники, не терпящие детоубийц. Юрате, пройдя через несколько детских домов, начала долгий и трудный путь осознания своего прошлого. Эмилия стала близким другом семьи, частым гостем в их доме.

Аланас и Лукас жили вместе. Их дом был полон не только любви, но и музыки. Аланас, окончив вечернюю школу, поступил на психологический факультет. Он хотел помогать таким, как он. Его хромота осталась, но он научился двигаться с такой грацией, что это стало частью его, а не недостатком. Шрамы на теле поблёкли, превратившись в серебристые следы. Шрамы на душе заживали медленнее, но они заживали — под ласковыми руками Лукаса, в беседах с Эмилией, в нотах его собственной музыки, которую он начал писать.

Однажды зимним вечером они стояли у огромного панорамного окна в своей гостиной, глядя на падающий снег. Город сверкал внизу тысячами огней. В комнате было тепло и уютно, играл тихий джаз.

Аланас прижался спиной к груди Лукаса, обнявшего его за плечи.

«Знаешь,» — тихо сказал Аланас, «когда-то я думал, что моё сердце — это кусок льда. Или разбитое стекло.»

«А теперь?» — спросил Лукас, целуя его в висок.

Аланас повернул голову и посмотрел на него. В его тёмных глазах, таких живых и глубоких, отражались огни города и лицо любимого человека.

«А теперь,» — улыбнулся он, и это была светлая, спокойная улыбка, «теперь это просто стекло. Потрескавшееся, со шрамами. Но через него, наконец-то, видно свет.»

И они стояли так, двое бывших мальчиков с шрамами, нашедших друг в друге не собственность, а спасение, не игрушку, а любовь. Стояли и смотрели, как их отражения в тёмном стекле сливаются в одно целое, а снаружи, преломляясь в причудливых узорах на окне, танцевали белые, пушистые снежинки. Каждая — уникальная. Каждая — целая. Как и их жизнь, собранная по кусочкам из осколков.