Пролог. Холод

Холод был не просто физическим ощущением. Он был сущностью, живым, проникающим существом, которое обвивалось вокруг костей, заползало под кожу и высасывало последние капли тепла из самого нутра. Пятнадцатилетний Аланас Брасас знал этот холод лучше, чем кто-либо. Он был его вечным спутником, его единственным постоянным другом и самым жестоким мучителем.

Той ночью, 23 октября, холод был особенным. Он проникал сквозь тонкую ветровку, промокшую от мокрого снега, и добирался до самых костей. Аланас снова оказался на улице. Причина была, как всегда, смехотворной и жестокой. Юрате, его пятилетняя сводная сестра, разрисовала свежие, с таким трудом поклеенные месяц назад, обои в гостиной. Аланас, уснувший от изнеможения над учебниками, недоглядел. Не то чтобы он мог что-то сделать — Юрате была принцессой, которой позволялось всё, но отчим, Вальдас, никогда не искал справедливости, только повод.

Его тяжёлая рука, привыкшая к ударам, обрушилась на спину, плечи, голову подростка ещё в прихожей. Удары были методичными, точными — Вальдас знал, как бить, чтобы было больно, но не оставлять следов на лице. Потом — пинок в спину, и Аланас очутился на ледяном бетоне подъезда в одной лёгкой ветровке, надетой на футболку. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулся гроб.

Он сидел на холодных ступенях, трясясь от холода и шока, пока не смог заставить себя встать. Машинально сунул руки в карманы. Наушники. Единственное спасение. Он вставил их в уши, включил плеер. Зелёно-желтый экран пиксельно высветил: KATARSIS – Žiedlapis tau. Гитара, как лезвие, рассекла тишину, а голос вокалиста, хриплый от боли, стал щитом между ним и миром. Но щит был хрупким. Холод пробирался сквозь музыку, через барабанные перепонки прямо в мозг.

Он шёл, не зная куда. Полчаса брели по спящим, заиндевевшим улицам спального района Кайреная в Вильнюсе. Фонари мигали жёлтым, болезненным светом, отбрасывая длинные тени от голых деревьев. Ветровка быстро промокла от мокрого снега и стала бесполезной тряпкой. Пальцы ног и рук сначала горели, потом кололи тысячами игл, а потом онемели, превратившись в чужие деревяшки. Дыхание вырывалось клубами пара, каждый вдох обжигал лёгкие.

Инстинкт, сильнее страха перед возвращением, повернул его обратно к своей пятиэтажной хрущёвке. Дом, как и всё в его жизни, был обшарпанным, серым, почти не отапливаемым. Ржавые балконы, облупившаяся краска, разбитые окна, заклеенные скотчем.

Он толкнул тяжелую подъездную дверь. Парадокс — внутри было ещё холоднее, чем на улице. Сырость, запах кошачьей мочи и старого мусора висели в воздухе густым, леденящим туманом. Аланас поднялся на свой третий этаж, каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Он начал стучать в дверь. Сначала тихо, потом громче, отчаяннее. Удары глухо уходили в древесину. Никто не откликался. В квартире царила тишина — то ли все спали, то ли притворялись, что не слышат.

Стучаться он перестал, когда руки окончательно отказались слушаться. Он сполз по стене, съехал на бетонный леденистый пол лестничной площадки. Сквозняк гулял по этажам, завывая в щелях. Аланас прижал колени к груди, пытаясь сохранить остатки тепла. Музыка в наушниках давно смолкла — села батарейка. В тишине остался только вой ветра и собственное прерывистое, хриплое дыхание. Глаза слипались. Боль от побоев, смешавшись с леденящим ознобом, превратилась в странное, отстранённое чувство. Он уснул. Это был не сон, а провал в чёрную, беззвёздную пустоту.

Его разбудил пинок в живот. Резкий, точно рассчитанный, чтобы выбить весь воздух и причинить максимум боли. Аланас взвыл, свернувшись калачом на холодном бетоне.

«Вставай, паршивец! Думал, сдохнешь тут, гадить нам под дверью?» — Над ним стоял Вальдас, его отчим. От него пахло перегаром и злобой. Лицо, обрюзгшее от алкоголя, с маленькими, свиными глазками, было искажено гримасой отвращения.

Аланас попытался встать, но тело не слушалось. Вальдас грубо схватил его за шиворот ветровки и втолкнул в квартиру.

«И чтобы больше не было таких выходок!» — рявкнул он, захлопывая дверь. Аланас упал в прихожей, ударившись головой о табуретку.

Из гостиной выглянула мать, Аустея. Её лицо было уставшим, безразличным.

«Опять ты нам проблемы создаёшь», — сказала она и ушла обратно к телевизору.

Аланас поднялся и побрёл в свою комнату.