Конура

- Давай, ходу! - сипло выдохнул Рома.Он резко рванул меня за руку, увлекая за собой по занесённой снегом тропинке. Мы буквально взлетели на крыльцо. Я судорожно замахнулся ключом, попал в замочную скважину только со второй попытки, и мы кубарем влетели в тёплый, освещённый коридор. Ромка с силой захлопнул входную дверь и тут же повернул защёлку замка.Щелчок. Всё. Мы внутри.Адреналин бахал в уши так, что перед глазами плыли круги. Мы оба тяжело, со свистом дышали, уставившись на обитую дерматином дверь. Рома всё ещё сжимал в руке свою бабочку, его грудь ходила ходуном. От тепла очки у меня мгновенно запотели, превратив весь мир в белое пятно.

И в эту самую секунду из глубины дома, со стороны кухни, послышались тяжёлые шаги отца.

- Антон? Это ты там так дверью хлопаешь? - раздался его недовольный, уставший голос. Папа явно был не в духе после очередной ссоры с мамой. - Опять петли вырвешь, оболтус!

У меня внутри всё заледенело. Если отец выйдет и увидит здесь Рому Пятифанова с ножом в руке, взъерошенного и матерившегося минуту назад на всю улицу - живыми мы отсюда не выберемся. Ромку отец спустит с лестницы, а меня запрёт под домашний арест до самого лета. Да и сам Роман, если на него погонят, молчать не станет - начнёт огрызаться, и тогда пиши пропало.

Я судорожно сорвал с лица запотевшие очки и схватил Рому за локоть.

- Нож спрячь! Сюда, быстро! - одними губами прошептал я, указывая на узкую нишу за вешалкой, где висели тяжёлые зимние пальто родителей и стояли коробки с обувью. Туда обычно никто не заглядывал.

Ромка на секунду набычился, в его карих глазах мелькнул привычный уличный гонор - мол, «я прятаться не буду». Но, заметив мой панический взгляд, он глухо матюкнулся сквозь зубы, ловким движением защёлкнул бабочку и карманным вором шмыгнул в темноту за куртки. Я едва успел задвинуть поглубже его торчащие зимние ботинки и набросить сверху папино старое охотничье пальто, как из-за поворота вышел отец.

Он стоял в трениках и помятой майке, держа в руках газету, и хмуро смотрел на меня.

- Ты чё застыл? - буркнул папа, оглядывая коридор. - И почему разуваешься в темноте? Чего свет не включил?

- Да я... капюшон заел, пап, - соврал я, чувствуя, как у меня от страха дрожат колени. Мой голос предательски дал петуха.

- И очки запотели, ничего не видел. Сейчас разуюсь.

Из-за вешалки, прямо за спиной отца, раздался еле слышный, крошечный шорох - Ромка, видимо, пытался устроиться поудобнее среди коробок. Сердце у меня ушло в пятки. Я тут же громко закашлялся, привлекая внимание к себе, и начал с грохотом сбрасывать ботинки.

- Не шуми, мать только Олю уложила, - строго сказал отец, поворачиваясь обратно к кухне. - Живо мыть руки и за стол. Мама суп согрела. И чтоб без глупостей мне тут.

- Хорошо, пап, сейчас, - выдохнул я. Стоило шагам отца затихнуть в глубине квартиры, как тяжёлое папино пальто на вешалке раздвинулось. Из темноты показалось сердитое, покрасневшее лицо Ромки. Он тяжело дышал, на его лоб налипла тёмная челка, а на куртке осталась куча пыли от коробок.

- Петров... - прошипел он, выбираясь из своего укрытия и отряхиваясь. - Ну и конура у тебя. Я там чуть со страху не сдох, что твой старик меня сдаст. У него взгляд - чисто как у мента на допросе.

Он подошёл вплотную ко мне, заглядывая в глаза. Напускная злость быстро сошла, и Рома снова зыркнул на запертую входную дверь, за которой остался зимний кошмар леса

- Короче, Тоха, - тихо, но твёрдо сказал он, хватая меня за плечо. - На улицу я сейчас не пойду. Там эта херня свистит. Сижу у тебя в комнате, пока твои родаки не заснут. Понял? Веди давай, чмырь.